Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

05.08.2005 | Театр

Шоу сирен

В спектакле «Дом, где разбиваются сердца» столько прекрасных женщин, что даже бомбежки не могут испортить настроение

«Дом, где разбиваются сердца» - определенно великая пьеса, вот только не надо доверяться многостраничным предисловиям-объяснениям, которые Бернард Шоу так любил предпосылать своим произведениям. Не надо ждать, что увидите в ней обязательные для Шоу гневные осуждения, едкий сарказм, метание сатирического огня и ведра желчи, которыми обычно ирландский умник обливал персонажей всех своих комедий. Он ведь недаром сам называл эту пьесу «чеховской»: по-моему, нет в мировой драматургии, кроме как у Чехова, другого текста, где было бы столько воздуха. Такого действия-кружения, в котором, казалось бы, ничего не происходит, но почему-то все валится в тартарары. Столько говорящих хором обольстительных и никчемных героев, о которых не поймешь: любит их автор или презирает. И, конечно, такого дома, куда все летят, как на огонь - полного невероятных женщин дружелюбного открытого дома, которому предстоит угаснуть, быть проданным, как у Чехова, или разбомбленным, как у Шоу.

Я все это говорю к тому, что, когда вы идете в Мастерскую Фоменко на премьеру Евгения Каменьковича, не стоит вспоминать ни о левых убеждениях Шоу, ни о мрачном фильме Сокурова «Скорбное бесчувствие» - этот спектакль не имеет никакого отношения ни к тому, ни к другому.

В сущности, идя в крошечный театрик Фоменко на Кутузовском, вы идете в дом капитана Шатовера, полный прелестных женщин, которые опутывают вас своими сетями, даже если вы злитесь и ворчите, что не желаете смотреть спектакль за спектаклем про прелестных женщин.

Владимир Максимов умудряется выстроить в маленьком зале театра двухэтажный скрипучий дом-корабль с капитанским мостиком, штурвалом, судовым колоколом, который всех собирает, трубкой, в которую кричат, желая на этом «судне» кого-нибудь найти, или затыкают яблоком, чтобы не подслушивали и огромной деревянной фигурой на корабельном носу, углом врезающимся в зал. Капитан Шатовер, выдергивая пробки из бутылок зубами, выплевывает их прямо на пол, отчего под ногами у всех - густой пробочный ковер, на котором у женщин подламываются высокие каблуки, а неловкие мужчины скользят и падают. И все это – как всегда у «фоменок» - обаятельно до невозможности.

Главный фокус этого спектакля оказывается в том, что все его актеры намного младше своих героев. И там, где у Шоу – печаль угасающей жизни, прощание с играми молодости и последний, закатный флирт со вздохом воспоминаний о былом горении, у фоменковских актеров – жизнь на взлете и все только начинается. И потому эта история – повод для новой игры и примерки масок. Старого капитана Шатовера, которому под 90, играет главный фоменковский ехидник Карэн Бадалов, он младше героя в  два с лишним раза. Карэн по-театральному изображает скрипучий голос, кряхтит, кашляет, ковыляет и иногда нахлобучивает фуражку с торчащими из-под нее седыми космами, но при случае лихо скачет и мысли о смерти – не для него. Он скорее выполняет тут функцию шекспировского шута - саркастичного мудреца, склонного к абсурду и не вмешивающегося в чужие дела. Прочих мужчин, которым, как написано в программке, от 50 до 60 лет, играют актеры, не достигшие и тридцати. Понятно, что для них «сто пудов любви» из этой пьесы значат совсем иное, чем для их героев. Гектора Хэшебая, 50-летнего легкомысленного лжеца и неотразимого красавца, сражающего всех женщин наповал, жгучий брюнет Илья Любимов играет в огромнейших карикатурных усах, которые отклеивает в минуты искренности. Немолодого неврастеника Рэндла, много лет влюбленного в младшую дочь Шатовера Ариадну, и изводящего ее своей ревностью, играет Павел Баршак и стоит увидеть, как этот милый юноша, очаровавший всех в фильме «Прогулка», превращается в похожего на крысу комичного круглоглазого щеголя с прилизанными волосами и нелепыми усиками.

Но главные в этом спектакле – конечно, женщины. Порхающая рыжеволосая кокетка Ариадна, вернувшаяся в дом после двадцатилетнего отсутствия – ее играет обожаемая публикой Полина Кутепова. И грубоватая, умная, властно притягательная старшая дочь капитана – Гесиона, которую играет Наталья Курдюбова, превратившаяся за те четыре года, что прошли с ее окончания института, в изумительную актрису.

Этим женщинам должно быть сильно за сорок, но актрисам гораздо меньше, и те чары, которые сестры Шатовер тратят на немолодых мужчин «Дома…», действуют на весь зал без различия пола и возраста как песни сирен, которым противиться невозможно.

Есть в этом спектакле и еще одна важная героиня – девятнадцатилетняя мисс Элли, которую играет хорошенькая Наталья Мартынова, год назад закончившая курс Евгения Каменьковича в Школе-студии МХТ.  Славная юная актриса, играющая просто и искренне, в удивительном фоменковском доме, который так же, как и дом капитана Шатовера, полон пленительной лжи, игры и изменчивых интонаций, кажется прямолинейной простушкой, и даже возраст не дает ей никаких преимуществ.

Последний акт этой пьесы, действие которой происходит во время первой мировой войны, идет под звуки бомбежки. В финале у Шоу дом Шатовера рушится, а два самых противных героя – вор и шестидесятилетний босс Менген, претендовавший на юную Элли, - погибают от взрыва. Но у «фоменок» все это происходит как-то легко, весело и нестрашно, без эсхатологических предчувствий, которые, вероятно были у Шоу в 1917-м году, когда он заканчивал пьесу. Обрушившийся дом обозначили только повисшим на канатах деревянным истуканом с носа корабля и покосившимся, как детская горка, капитанским мостиком, по которому актеры лихо съезжали на поклоны. А вор с Менгеном, уже оплаканные нами (потому, что они, в сущности, тоже оказались симпатичными), так весело выскочили на поклоны, что сразу стало ясно: известие об их смерти было таким же дуракавалянием, как и все остальное. И в этот вечер уже ничто не могло испортить настроение зрителей.

 



Источник: "Газета.ru", 25.06.2005,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.