Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.10.2006 | Театр

Новая кипа короля

Премьера «Короля Лира» в «Сатириконе» с Райкиным в роли безумного монарха оглушила музыкой и Лиром, похожим на хасида

Когда рассказывают о Юрии Бутусове, всегда начинают от печки: мол, заканчивал в Питере театральный институт вместе с отличной актерской командой – Хабенским, Трухиным, Пореченковым и художником Александром Шишкиным, вся эта компания пришла в театр Ленсовета и там делала спектакли, вокруг которых клубились толпы поклонников. Когда актеры разошлись по сериалам, Бутусов на некоторое время перестал работать в театре, но потом все по очереди стали объявляться в Москве: актеры один за другим пришли работать в МХТ, а Бутусова вместе с Шишкиным стали приглашать на постановки «Сатирикон».  В прошлом сезоне старая питерская история завершилась в МХТ «Гамлетом»: Бутусов поставил спектакль о бывших друзьях, где Трухин-Гамлет, Хабенский-Клавдий и Пореченков-Полоний выглядели ровесниками, которых уже ничего не связывает, кроме старых воспоминаний.

Изменились все, и Бутусов теперь тоже совершенно не похож на того, кто ставил в Питере нервные, «актерские» спектакли. Теперь для его постановок, полных громкой музыки и бешеного движения, художник куда важнее, чем актеры и каждое из его представлений вспоминается, прежде всего, как череда эффектных, но не слишком объяснимых картинок. Они прокручиваются перед глазами красиво и бессмысленно, как шестеренки на холостом ходу, пока одна из них почти случайно к финалу вдруг не зацепит другую и тогда, оглядываясь назад, покажется, что понимаешь, о чем хотел сказать режиссер.

Говорят, что на этот раз Бутусов принимался ставить в «Сатириконе» «Ревизора» и Райкин должен был быть Городничим. Но режиссер внезапно передумал,  вместо комедии Гоголя стал делать «Короля Лира» и Райкину предложил заглавную роль. До премьеры все судили да рядили, обсуждая этот неожиданный выбор, но, вспоминая парадоксального бутусовского «Ричарда III», где Райкин в роли короля-узурпатора  беспомощно, как ребенок, сидел на огромном стуле и болтал ногами, ждали, что актер и на этот раз не подведет.

Честно говоря, «Короля Лира» можно описать теми же словами, что и предыдущие московские постановки Бутусова. Снова – череда ярких картинок, эффектных и необъяснимых решений, гремящая музыка, беготня и танцы.  Вот начинается спектакль со сцены раздела королевства: Лир лежит на столе, будто на смертном одре, вокруг которого  собрались домочадцы, и карта с указанием доли каждой из дочерей, укрывает его, как одеяло. Вот сами дочери: Гонерилья (Марина Дровосекова) – в алом платье, Регана (Агриппина Стеклова) – в желтом и Корделия (Наталья Вдовина) – в белом. Это эффектно. Вот, когда открывается центральная дверь, за ней видно огромное кукольное лицо какой-то восточной маски. Красиво. Вот разворачивают громадный красный ковер, опускают светильники, похожие на колокола. Вот три раздолбанных пианино. Вот шут – его почему-то играет молодая актриса с набеленным лицом (Елена Березнова). Она бегает в исподнем и рядом с витальным моложавым Лиром напоминает походную жену генерала Чарноты. Вот граф Глостер (Денис Суханов), выглядящий несколько моложе своего незаконного сына Эдмонда (Максим Аверин). Они вместе зачем-то выходят мести дорожки, а потом к ним с метлой присоединяется и герцог Корнуэльский (Константин Третьяков). Вот на крышку пианино вскакивает Глостер, но так перебирает «лапками», крутит головой и кричит, что ясно: это не Глостер, а попугай. К чему он тут и почему птицу изображает актер, минуту назад игравший старика графа – лучше не спрашивать.  Так же, как и почему Гонерилья таскает по сцене то ведра, то доски, а ее дворецкий Освальд (Яков Ломкин) ходит без штанов.

И ведь дело не только в том, что ничего не понятно: то же бывало и в других московских постановках Бутусова. Дело в том, что на этот раз в спектакле чувствуется как будто усталость: суеты много, а драйва нет. Артисты кричат, скачут, катаются по земле, обливают себя водой, дерутся, тяжело дышат, но все это как-то механически, с пустыми глазами и деревянными интонациями. Из-за чего они так мучаются, что именно хотят сообщить залу – не понять.

Поначалу то же самое происходит и с Райкиным. Вернее, нет – в самом начале, когда Лир только делит королевство, этот брутальный, пружинистый чернобородый мужик в вязаной шапочке, с мгновенно закипающим бешенством против всякого, кто ему противоречит, кажется бойцом закавказского типа: не подходи – убьет. Потом точность и узнаваемость куда-то пропадают, и не остается ничего, кроме формального мышечного усилия. Даже главный монолог Лира в степи среди бури: «Дуй, ветер, дуй…» оказывается всего лишь соревнованием, кто кого перекричит: актер гремящую музыку или она его. И вдруг – случается. Не то, чтобы на сцене все резко переменилось и сложилось в понятную картинку. Просто в театре с актером, особенно с хорошим, никогда не известно, отчего и в какой момент в нем вдруг что-то щелкнет, будто лампочка загорелась, и то, на что раньше смотреть было тягостно, мгновенно приобретет смысл и не отпустит. Безумный Лир выходит на сцену в семейных трусах и каком-то полотенце, закрученном вокруг головы, как венок. Он садится рядом с ослепшим Глостером и Эдгаром, и говорит тихо, но его слышно.

Он горько-насмешлив, не имеет ни надежд, ни жалости к себе, он кажется худым, жалким и вдруг в какой-то момент так узнаваемо и скорбно качает головой, что превращается в старого нищего еврея, потерявшего детей. У него борода с проседью, огромные черные глаза и истовые хасидские интонации, где молитва смешана с гневом, а пафос неотделим от иронии. Вспоминается великий Михоэлс, когда-то игравший и Лира, и Тевье.

Это, разумеется, все только домыслы, догадки. Один увидел в том, как всплескивает руками Лир, в его горящих черных глазах что-то библейское, а другой нет. Да и вообще, театр – дело живое, может, в следующий раз совсем другая сцена будет сыграна актером, как главная, и отбросит на невнятное режиссерское нагромождение другой свет.

В этот раз Райкин доигрывал спектакль так же формально, как играл большую его часть, но об этой сцене забыть уже было нельзя. И в финале, когда Лир снова и снова усаживал своих мертвых дочерей в ярких платьях на стульчики у пианино, а они стали музыкально падать на клавиши, а потом красиво сползать на пол… Даже в этой сцене, сделанной, как «верняк», умело выдавливающий из зрителя последнюю слезу, Лир, суетливо и некрасиво бегающий между своими красивыми мертвыми девочками, напоминал о том, как он качал головой и нахлобучивал котелок нищего, будто кипу. Азохн-вей!



Источник: "Газета.ру", 09.10.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.