Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

03.08.2005 | Театр

Фрейндлих сыграла за двоих

Моноспектакль Алисы Фрейндлих «Оскар и Розовая Дама» – конспект ролей актрисы от Джульетты до чемпионки по борьбе

Еще до начала фестиваля было известно, что билетов на моноспектакль Алисы Фрейндлих «Оскар и Розовая дама» - «нет, и просите». Билеты на постановки мировых знаменитостей еще лежали в кассах, а места в огромный зал театра имени Моссовета на спектакль не самого звездного питерского режиссера Владислава Пази уже раскупили. В дни показов «Оскара» искатели лишнего билетика выкликали свои просьбы задолго до входа в сад «Аквариум», а театр кишел знаменитостями всех мастей. Не совсем теми, кто ходит на нынешние модные премьеры, а скорее интеллигентной публикой былых времен. Теми, кто лет 25 назад специально ездил в Питер, чтобы увидеть обожаемую Алису в новой роли.

В Москве театральный культ Фрейндлих сложился давно. Еще в начале 80-х, когда она раз в месяц приезжала в «Современник», чтобы сыграть Раневскую, зал неизменно встречал аплодисментами ее первый выход, а у служебного входа дежурила целая толпа поклонников, мечтающих проводить актрису на вокзал. Теперь оказывается, что из питерской «старой гвардии», в которой прежде было много кумиров, в Москве только к Фрейндлих осталось какое-то особое, трепетное отношение. Хотя в последние годы новых ролей у нее было немного, а удачных – и того меньше, именно от нее все продолжают ждать чего-то неожиданного и прекрасного.

Так вот, к юбилею Фрейндлих нынешний главный режиссер театра имени Ленсовета, где актриса проработала двадцать своих самых продуктивных лет (с 1962-го), пригласил ее сыграть в пьесе не так давно написанной успешным французским драматургом Эриком-Эммануэлем Шмиттом. Текст писался специально для Даниэль Дарье, которой уже сильно за 80, но до самого последнего времени она играла его в театре на Елисейских полях.  Слезоточивое произведение о десятилетнем мальчике, умирающем от лейкемии, построено как серия его писем к Богу, в каждом из которых он описывает свой сегодняшний день. И так 14 дней до самой смерти. Остроумный драматургический ход состоит в том, что пожилая сиделка в розовой форме (мальчик называет ее «розовой мамой») посоветовала Оскару представить себе, что за каждый день он проживает десять лет жизни. Так он и делает, и умирает, будучи в собственном воображении  120-летним стариком, прожившим долгую, счастливую, разнообразную жизнь. Пассажи в письмах ребенка: «я в этом разбираюсь, мне уже больше тридцати», «как классно жить в браке после пятидесяти, когда позади множество испытаний» или «мне семьдесят, а в моем возрасте быстро устают» звучат забавно и трогательно.

История строится как воспоминания Розовой дамы, читающей письма умершего Оскара, и в спектакле Пази русоголовая Фрейндлих в сером спортивном костюмчике то снимая, то надевая очки, ежеминутно превращается из мечтательного ребенка в грубоватую мудрую старуху, рассказывающую смешные байки о своем прошлом чемпионки в американской борьбе. Именно в этих неуловимых и мгновенных превращениях – все обаяние спектакля, делающего сентиментальную поделку Шмита, полную многозначительных трюизмов и пафоса – искусством.

Оскар рассказывает, что ему – десять, но он выглядит на семь, что от лечения он лысый, как инопланетянин и что ему нравится ждущая операции девочка Пегги Блю – «голубая фея», как он говорит, оттого, что ее кровь не доходит до легких. За 14 дней событий происходит много, на целую жизнь: и роман с Пегги, и ссора, и примирения, и побег из больницы, и обиды на родителей, которых он называет придурками, и возвращение к ним, и сложные взаимоотношения с богом, тоже прошедшие через много этапов. Шмитт  пакует философские глубокомысленности о жизни, смерти и боге в детскую наивность, отчего текст выглядит довольно фальшиво, но самой Фрейндлих каким-то образом удается избежать фальши.

В сущности, дело не в том, что она говорит (хотя, как я знаю, Пази все же постарался, сколько мог, сократить слащавости), дело в ней самой. В том, как она вдруг становится мальчиком: передергивает плечами, отмахиваясь от чего-то, как перетаптывается во время рассказа, как, стесняясь, отщипывает катышки на брюках, как шмыгает носом, немного заикается, как смотрит, наклонив голову к плечу и, обращаясь вверх, словно ребенок, говорящий с высоким взрослым. Фрейндлих уже приходилось играть мальчишку – Малыш из постановки про Карлсона (в 1969-м году) считался одной из ее коронных ролей. Но в том-то и фокус, что теперь она не пытается действительно выглядеть десятилетним Оскаром - это смотрелось бы у немолодой актрисы нелепо. Никакой тюзовской определенности – только намек, набросок, несколько штрихов. А потом  вдруг голос, почти не меняя тембра, становится скрипучим, актриса сдвигает очки на кончик носа, наклоняясь над письмом, и тут же становится веселой старухой, любящей крепкие выражения и подталкивающей мальчика к тому, чтобы он как можно насыщеннее и глубже прожил оставшиеся ему дни.  

Фрейндлих не уходит со сцены три часа кряду,  играет смешно и нежно, так легко минуя переходы от лирики к острому, почти гротескному рисунку, что иногда кажется, будто эта бенефисная роль – не только святочный рассказ о мальчике, умершем под новый год, но и короткий конспект ее старых ролей в театре Ленсовета от Джульетты и Гелены до Элизы Дулиттл и Селии Пичем, воспоминание о них.

Актриса в последних словах Розовой дамы о смерти Оскара была строга и тверда, но зал, как и следовало ожидать, к финалу буквально заливался слезами. Аплодировали стоя.

 



Источник: "Газета.ru",10.06.2005,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.