Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.07.2006 | Театр

Нашествие хоботастых

Состоялась премьера дважды отменявшегося шоу «Кракатук», и показанное зрелище компенсировало затянувшееся ожидание

Наконец-то премьера уже дважды откладывавшегося шоу «Кракатук», о котором так долго говорили большевики и афиши на каждом заборе, - состоялась. И зрелище, надо сказать, оказалось не хуже, чем было обещано.

А обещано было давным-давно: два года назад премьеру этого феерического не то спектакля – не то циркового представления Андрея Могучего сыграли в Питере, в старинном цирке Чинизелли. Именно тогда у «Кракатука» появилось множество поклонников, которые приходили чуть ли не на каждое представление подпитываться его буйной энергией, а потом даже ездили за ним по провинции. В Москву «Кракатук» обещали привезти той же зимой. Тогда не получилось.

Доехав, наконец, до столицы, продюсеры шоу решили отказаться от аренды старых цирков, как это делали в других городах, а купили огромное белое шапито и теперь причудливый шатер-пагода, словно футуристические фантазии группы АЕС, торчит посреди парка Коломенское, там, где несколько лет назад играл свои лошадиные шоу театр «Зингаро».

«Кракатук» – это, как можно догадаться, современная вариация на тему гофмановского «Щелкунчика».

Его героиня – рыжая кудрявая девочка Маша (ее играет Анастасия Жолудева), которая купила в магазине старья знаменитую виниловую пластинку с записью «Щелкунчика», да так и уснула, слушая: «Хочешь, я расскажу тебе сказку, дружок?». Все остальное – это Машины сны, видения подростка, насмотревшегося мыльных опер, фантастических боевиков и мультфильмов. Фантазии, полные полетов и превращений, страхов и, конечно, любви.

Придумал всю эту историю питерский режиссер Андрей Могучий, числящийся у нас последовательным экспериментатором (он получил и последнюю «Золотую маску» в номинации «Новация») вместе с питерским же художником  Александром Шишкиным, который много работает в Москве, но такой безудержной свободы, как в «Кракатуке», пожалуй, никогда еще не получал. Придуманные им невероятные костюмы заслуживают отдельной выставки: страшные белые монстры, сидящие вокруг стола-арены, уставленной кривыми белыми подсвечниками, гигантские ходячие пальто, люди-розы (танцоры в военизированном хаки с мягкими подушками-розами на головах), уморительные ржавые лязгающие роботы, пришедшие, будто из фантастики 60-х. И, конечно, игрушки, у которых тряпочный костюм закрывает даже лица актеров: желтые меховые зайцы с оскалами, как на масках майя, зубастые пупсы в памперсах, негритята-пионеры, лупоглазые и губастые Барби, зеленые Мерилин Монро (развлекаясь, в программке режиссер их назвал Мерлинки М. и Красавицы Б.). Уж не говорю о черных зайцах на лыжах, ровно один раз, просто «для колориту» мрачно шествующих через всю сцену во время эпизода «Рождество» под хохот зала (впрочем, немедленно отвлекшегося на что-то следующее).

Второй художник тут -  автор специальных объектов, известный дизайнер Бармалей («в миру» - Алексей Богданов), сочинивший целое стадо чудищ, заполняющих арену во время эпизода «Нашествие» - огромных, членистоногих, хоботастых, с горящими красными глазами, прыгающих, как на пружинках и семенящих торопливо, как многоножки. Ну, и третий – видеохудожник Александр Малышев, именно ему принадлежит вся эта бурлящая и переливающаяся световая среда, движущиеся картины, проецирующиеся прямо на манеж и на экран над сценой.

Входя в шапито, еще до начала спектакля  вы окунаетесь в густой визуально-звуковой суп: в синей полутьме все вокруг будто шевелится, дышит и звучит, таинственно меняясь, кто-то что-то невнятно бормочет, кажется, по-немецки (Гофман же).

Композиторы «Кракатука» - это сам Петр Ильич Чайковский (его музыка к балету звучит в исполнении оркестра под руководством Светланова),  и огромное количество электроники. В первую очередь переделка того же Чайковского популярными питерскими композиторами и ди-джеями Вдовиным и Гитаркиным, которые весело перевели классические темы в свои фирменные лаунжевые «дзынь-блям-блям».

В общем, понятно, что действо получается какое-то совершенно сумасшедшее и отчасти даже психоделическое. А ведь еще ничего не сказано про главное – театр и цирк. Так вот, по части цирка тут есть практически все: эквилибристика во всех видах, ходули, каучук, силовая акробатика (орех кракатук оказывается стальным шаром, на котором тренирует свои силы попавший в плен Щелкунчик),  жонглирование (кстати, всеобщим жонглированием светящимися шариками заканчивается спектакль), батут, подлетая на котором злые красные «кибермыши» пытаются достать Машу, висящую в тарелке под куполом. Парад игрушек превращается в развеселую акробатическую феерию, где весь манеж надувается огромным желтым матрасом, на который прыгуны плюхаются, разогнавшись на качелях, в то время как зайцы вместо клоунов носятся по всему цирку, приставая к зрителям и вытягивая их потанцевать. Есть и фокусы – превращение злым мастером Д. (то есть Дроссельмейером, он же здесь и мышиный король) мальчика-Щелкунчика в тряпочную куклу. А уж когда злодей взрезает эту куклу (герой, оказывается, набит детскими игрушками) – и из нее, как душа, вылетает белый голубь, - это уже дрессура.

Но, главное, в «Кракатуке» - это «воздух».  В воздухе происходят бои игрушек с неприятельской армией - одетые в защитное  воины мышиного короля подлетают на «резинках» к самому куполу, свистят на трапециях над сценой, будто пауки на ниточках, выхватывая с земли противника и улетая с ним к сетке-паутине над головами зрителей.

А внизу, между тем, игрушки, танцуя, строятся в отряды (я ведь еще не сказала, что кроме циркачей в спектакле участвуют танцоры) и руководит войском балеринка в белой пачке, но портупее и пилотке. А еще, разумеется, в воздухе происходит любовь Маши и Юного Д. (так тут называют Щелкунчика). Когда над размечтавшейся девочкой вдруг взмывает белобрысый Юный Д. в черном френче и галифе (художник не отказал себе в шутках на тему германского происхождения сказки), а потом дети вместе летают под куполом, то догоняя друг друга, то сплетаясь, - зал заходится от восторга.

На самом-то деле, по цирковым меркам тут нет особенно замысловатых трюков и Могучий, репетируя, все время осаживал тренеров, пытавшихся накручивать сложность: «начнутся рекордные трюки – уйдет театр». Единственное, что, как признают циркачи, здесь действительно сложно, - это инженерная система подвески. Такого количества разнообразного «воздуха» и поднимающихся деталей в одном представлении никогда не бывает, и сделать, чтобы одно не цеплялось за другое, было очень трудно. 

Короче говоря, театр, как мы увидели, никуда не ушел. И цирк тоже никуда не делся. И визуальные искусства. И все они вместе родили какой-то особый жанр, определить который не берусь, но увидеть очень советую. Как сказал один из зрителей, выходя из шапито: «Я себе такого и представить-то не мог».

А теперь несколько советов для тех, кто решил сходит на «Кракатук».

Первое. Зрелище это – идеально для подростков, но и взрослые вполне способны оценить его драйв. Главное – не берите на «Кракатук» маленьких детей (до шести лет). Им страшно. Проверено.

Второе. Не старайтесь сесть поближе – сверху гораздо лучше видно видеопроекцию на манеж.

И третье. Самый лучший аттракцион спектакля, в котором обязательно нужно поучаствовать всем, особенно детям – это финальное купание в море пены, по которому плывет бумажный кораблик с героями.  Вот тут и случается настоящий восторг и братание с актерами. Но, если на улице похолодает, советую взять с собой сменную одежду. Или предварительно раздеться. Кое-кто так и делает.



Источник: "Газета.ру",14.07.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.