Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

21.06.2006 | Театр

Ексель-пиксель

В Москве сыграли спектакль «Проделки Зигмунда» Филиппа Жанти – великого режиссера, параноика и властелина пальцев

С самого открытия проекта «Другой театр из Франции», было объявлено, что закрывать его будет спектакль Филиппа Жанти «Проделки Зигмунда» – и это сразу поднимало уровень начинания, другие участники которого были в Москве еще неизвестны.

Жанти – великий, это знает всякий, кому интересен театр. В Москве его спектакли уже в четвертый раз, но первые два мало кто помнит, разве что опытные кукольники. Ведь тогда знаменитый режиссер еще числился по ведомству кукольного театра. А в третий раз он побывал у нас десять лет назад, тогда на сцене театра имени Моссовета он показал один из лучших своих спектаклей – «Неподвижного путника», которого, скорее всего и помнят москвичи, нынешней весной вмиг раскупившие билеты на все четыре представления «Проделок Зигмунда».

Видевшие спектакли Жанти с 90-х, знают, что к кукольному театру они давно уже никакого отношения не имеют. Все, что в них осталось со старых времен – это взгляд художника (а Жанти по образованию график) и свободное обращение с предметом. Это почти бессловесные, скорее пластические действа, к которым ближайшей аналогией, наверное, будет театр Пины Бауш. Но неожиданно для всех «Проделки Зигмунда» оказались определенно кукольными (хоть и без кукол), камерными, с классическим «столом», на котором развивается действие, и с огромным количеством текста  - чрезмерного, болтливого, парадоксального, остроумного, каламбурного и сильно напоминающего об играх Льюиса Кэррола. (Тут следует снять шляпу перед синхронным переводом Веры Румянцевой, постаравшейся в русском переводе повторить французские языковые кульбиты Жанти.) И выяснилось, что это не возвращение к прежнему, просто это спектакль, поставленный еще в 1983-м году, но, как сказали его актеры, – «фундаментальный для его театра» и потому возобновленный в 2000-м году.

Все начинается с пальто. Вернее с безголового человека в пальто, держащего у груди коробку. В кармане у него звонит телефон, руки поспешно открывают коробку, а там – спящая лысая голова (это давний актер театра Жанти – Эрик де Сарриа). Голову расталкивают, дергая за нос, и она  спросонья начинает оправдываться по телефону: «да нет, мама, я не теряю голову, я ее даже в коробку спрятал… Тут как раз люди собрались, я хочу им рассказать свою историю…»

Услышав в трубке отбой, доверительно обращается к публике: «Советую вам выключить мобильные телефоны, если вы не хотите, чтобы вам дозвонилась моя мама». Дальше голова водружается на место и начинается рассказ.

«Я давно понял, что у вещей есть душа. Сегодня я поймал свои ботинки на лестнице и, знаете, что я в них нашел? Мои ноги! Или моя шляпа…» Рассказчик нахлобучивает красную шляпу с высокой тульей в виде согнутого пальца – теперь это будет его опознавательный знак. «Я открываю шкаф и вижу, что моя левая рука роется в кармане моего пальто… Я делаю вид, что ничего не замечаю, но потом она лезет в сумку…» Тут он ее застукал и начинается полицейский боевик, три главные роли которого распределены между рассказчиком и двумя его руками.

Рассказчик (левой руке, которая еще в сумке): поднимите правую руку и поклянитесь…

Левая рука (хрипло): Не могу. Я левша. И перестаньте шевелить губами, когда я разговариваю!

Появившись из сумки, левая рука выглядит, как настоящий грабитель – она в кожаной перчатке и на поднятый большой палец ладони, сложенной пистолетом, надета кожаная шляпа. Выстрел. Рассказчик: «Ёксель-пиксель, указательный был заряжен…».

«Но тут появился инспектор полиции, хитроумно переодетый ножницами, - в правой руке Рассказчика оказываются ножницы, - и вырубил свет…». Удаляющийся топот копыт – Левая сбежала. Все перевести невозможно и эти игры, конечно, имеют дополнительное обаяние для знающих французский: кто понимает, что couper lа lumier –  буквально значит «отрезать свет», понимает, откуда взялись ножницы.

В темноте коварная левая рука заводит Рассказчика куда-то, откуда нет никаких стежек-дорожек, а есть только застежка-молния, которая молниеносно застегивается и не дает герою выбраться. Чтобы пролезть в нее, Рассказчику нужно уменьшиться, тогда он обращается в отдел под названием ЖСК (жажду сокращения количеств), где за два евро его уменьшают до размера руки, так что все дальнейшие приключения Рассказчика – это поиски выхода человечком-рукой в пальто и красной шляпе в виде согнутого пальца.

Все герои, которых он  встречает – тоже руки: правая рука министра в перчатке со ртом посреди ладони (чтоб высасывать из пальца), появившийся «из нутра» министр внутренних дел, вечно переодевающийся агент тайной полиции, потом разжалованный в морского инспектора ГИБДД, веселый восьмипальцевый сумасшедший, капитан подводной лодки, которая оказывается унитазом, грудастая таможенная врачиха, требующая сдать воспоминания при выходе.

На сцене-столе всего четыре руки (кроме де Сарриа в спектакле играет Филипп Ришар), но иногда кажется, что их двадцать. Эти путешествия – странствия по подсознанию, среди провалов в памяти, снов, комплексов,  воспоминаний и паранойяльных идей.

Десять лет назад одному из своих спектаклей Жанти предпосылал текст, где были такие слова: «Главная неудача: 12 апреля 1947 года в 11 часов Филипп Жанти стал параноиком. Он даже не способен написать свою автобиографию. Главная удача: 12 апреля 1947 года в 11 часов Филипп Жанти стал параноиком". Тогда в интервью он рассказывал, что в десять лет потерял отца, это оказалось таким ударом по его психике, что не мог общаться с людьми, жил в разладе с собой много лет, а потом ему помог психоанализ. Влияние классического психоанализа на театральные идеи Жанти в «Проделках Зигмунда» (кстати, Zigmund Follies можно перевести и как «Безумия Зигмунда») – совершенно очевидны и даже демонстративны. Начиная с прямых комичнейших иллюстраций к эдиповому комплексу до многочисленных фрейдистски окрашенных сюрреалистических образов, вроде цветка из пяти огромных лепестков-грудей, между которыми серцевинка – хищный рот, который сжирает «лапающие» руки. 

Среди отчетливо пародийной театральной фантасмагории, где разные виды кукольного театра соединяются с теневым, видеопроекцией и т.д., - психоанализ смешивается с лево-либеральными идеями, сатирой на власть и на прессу. Тут же большой наворот культурных ассоциаций, тасующий знаменитые имена и названия («вы участвуете в регате в поисках утраченного времени» - «обычно в нашем полушарии закат Европы происходит в это время», «лаканисты и лаканки танцевали на полянке…»).

Да еще игры с языком, особенно сложно переводимые, когда герой попадает на остров букв, где, например, ворчливое О ругает туповатое Е, взвалившее на себя Я: «Что таскаешься со своим Я»? – «Ты сказал – брать-Я», - «Я сказал бить-Ё». Или: «Не хотите ли выпить? (подавая бутылку) Вот-Ка». – «С Ка я уже завязал». Все это шло так стремительно и густо, что к окончанию представления зрители почти запыхались, стараясь успеть все увидеть и понять. Но было лихо.

А потом объявили, что следующим летом на Чеховский фестиваль приедет совсем свежая премьера Жанти – уже знакомого нам, не кукольного, а танцевального и бессловесного. Да и Французский культурный центр объявил, что, пожалуй, не будет прикрывать проект «Другой театр из Франции», а продолжит его в следующем сезоне. Очень уж хорошо получилось.



Источник: Газета. ру, 19.06.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.