Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

03.05.2006 | Театр

Сорокин в комиксах

Фестиваль NET привез два спектакля рижанина Алвиса Херманиса «Долгая жизнь" и "Лед"

Фестиваль NET уже однажды привозил спектакль рижанина Алвиса Херманиса. Семь лет назад мы увидели ироничный, абсурдный и почти бессловесный «Поезд-призрак».

Потом в Москве показали «Ревизора» Херманиса, где гоголевский текст был погружен в густой быт провинциальных советских семидесятых, и история развивалась в горкомовской столовке с гремучими кастрюлями и поварихами в мохеровых беретах. Ностальгии и нежности к краю непуганых толстяков в том спектакле Нового Рижского театра было не меньше, чем юмора.

«Ревизора» быстро расхватали европейские фестивали и Алвис надолго исчез с московского горизонта. Как говорили организаторы фестиваля NET: «Мы много раз хотели привезти Херманиса, но за эти годы он стал настоящей европейской звездой, график гастролей его спектаклей расписан надолго вперед, так что решено было не приурочивать приезд НРТ к фестивальному ноябрю и сделать его специальным событием».

Привезли два спектакля. Во-первых, «Долгую жизнь» - бессловесное произведение, об одном дне из жизни пятерых глубоких стариков в латышской коммуналке. Этот спектакль,  настоящий европейский хит последних лет, объездил уже 20 стран, а в этом году будет показан в официальной программе Эдинбургского фестиваля, где лет 15 не было не одной постановки с постсоветского пространства. И, во-вторых,  «Лед. Коллективное чтение с помощью воображения в Риге» по роману Владимира Сорокина.  Это тоже спектакль не простой – первые две его версии Херманис делал в Германии, сначала во Франкфурте и, уже совсем грандиозную, – на фестивале Рур-Триеннале, где в спектакле, показанном в огромном индустриальном пространстве, участвовала масса народу, включая местных рабочих. На этом фоне рижский вариант «Льда» сам Алвис называет «крупным планом».

Трудно представить себе постановки различнее, чем «Долгая жизнь» - с ее психологической подробностью, трагизмом, апелляцией к  реальной жизни, и «Лед…» - целиком существующий на ироничной территории современного искусства, среди масскульта и интеллектуальных парадоксов, где дурашливые актеры ни на минуту не дают забыть, что все это – только представление, игра ума и слов.

«Долгую жизнь» показывали на «сцене под крышей» Театра имени Моссовета. К местам в зале вели по узкому коридору, заставленному всяким хламом, рваными сумками, пыльными пустыми банками и т. д.,  как всегда бывает в коридорах коммуналке. Головой задевали развешенное на веревке мокрое белье. В нос бил кислый запах старья – все здесь имело настоящую историю (Алвис рассказывал, что в Риге вещи им разрешали брать из квартир умерших одиноких стариков). Облупленная стена дома отделяла зал от сцены, а когда рабочие разбирали ее, мы оказывались в темноте. Но это была шевелящаяся и звучащая темнота старческого сна, какая бывает в больничных палатах или домах престарелых, отовсюду слышалось, как ворочаются, кряхтят, сопят, храпят, пукают во сне старики.

В  этом доме без перегородок жили две семейные пары и одинокий старик. Их играли молодые актеры безо всякого грима, но угадать молодость в этих шаркающих, присвистывающих при дыхании людях, с обвислыми губами, водянистыми глазами и костистыми коленками в спущенных чулках, - было невозможно. Алвис говорил: «Теперь мало кто умеет делать этот трюк с перевоплощением». Мы видели, как старики просыпаются, когда вставать им, вроде, незачем, но надо. Каких сил стоит перелезть через лежащего с краю мужа, чтобы спустить ноги в тапочки. Как каждое движение требует огромного усилия, а сил нет. Как невозможно без помощи попасть рукой в рукав. Остановился - долго бессмысленно смотрит в одну точку. Сел - тут же уснул. Голова закинута, нос заострился и кажется, что уже умер. Стыда нет, мыслей нет - только физиология, только усилие жизни. Обвислые лицевые мышцы не собираются в «выражение лица» - выражения нет, лицо похоже на посмертную маску.

По утрам, когда им, каждый раз заново, нужно принимать решение жить, собирая себя буквально по кускам, смотреть на эти усилия почти страшно. И все время думаешь: только бы не дожить до такого.

Потом они как-то привыкают, приноравливаются к новому дню.

Для этого спектакля очень важно узнавание деталей быта, который, в сущности, не отличается от нашего. Ободранная тахта портного, где под простыню подложена клеенка. Люстра со стеклянными висюльками, полосатый матрас, розовое байковое одеяло, шаткий сервант. Узнаем свои вещи: у меня были такие же весы, а у соседки – чашка из того же сервиза. В горе лекарств у кровати узнаю фарингосепт. Унитаз с ржавым, неработающим бачком высоко на трубе. Сливать приходится из ковшика. В ванной -  висят на веревке мокрые дамские штаны с начесом и комбинация, когда-то, видимо, розовые, а теперь застиранные до серости. С раннего утра работает радио. Пузатый телевизор плохо показывает, но ужасно свистит.

Бог знает, есть ли дети у этих стариков, а если есть, то где они. Но к вечеру старики и сами превращаются в детей. Дарят портному на день рожденья собственноручно, с помощью презерватива, сделанный и раскрашенный акварелью подсвечник. Поют под караоке. Развеселившись от водки, играют в прятки. И засыпают безгрешно, взяв в кровать куклу и уткнувшись друг в друга носами.

«Лед» - это совсем другая история.

«Лед» показывали в «Газгольдере» - в галерее Якута, не отапливаемой круглой башне среди огромного завода.  Там было так холодно, что устроителям пришлось договариваться о спонсорстве с водочной фирмой – зрителей надо было в антракте трех-с-половиной-часового спектакля поить, чтобы не вымерли. Спонсором была водка «Снежная королева», так что все сошлось.  Галерею завесили огромными фотографиями, на которых множество людей обнимались в разных пространствах – на площадях, в церквях, библиотеках, банках, супермаркетах, вокзалах, в бассейне. Рядом висели такие же огромные фотографии молодых актеров НРТ с книгой Сорокина в руках. Зрители амфитеатром сидели вокруг круглой сцены-арены. На ней были только стулья и актеры с книгами Сорокина. Все начиналось как читка.

Нас заранее предупреждали: имейте в виду, там все всерьез. Алвис рассказывал, что Сорокин, давая советы перед постановкой, настаивал, чтобы иронии не было. И не хотел, чтобы спектакли везли в Москву – «не поймут». Поняли или нет – не знаю: в антракте из ледяного зала ушла чуть ли не половина зрителей, но те, кто остались – вызывали актеров без конца.

Умный Херманис не стал ставить спектакль про братство, избранных, звездный лед и тому подобное. Он сочинил постановку про манипуляцию людьми, где «Говори сердцем» становится удачно выбранным слоганом, как некогда у нас «Голосуй сердцем». И вот еще что важно: он поставил мультимедийный спектакль, смысл которого не только на сцене. Он высекается из картинок на стенах, из действий актеров с простыми предметами – где машину изображает стул, а ледяной молот – это пластиковая бутылка из-под воды. Из джентльменского набора русского рока от Цоя и Гребенщикова до «Би-2» и «Пятницы», со сквозной темой любви и льда, вроде «замороженными пальцами в отсутствии горячей воды» Земфиры в момент почти апофеоза. И – самое главное – из розданных зрителям альбомов с комментирующими действие картинками.

В первой части, где речь идет о том, как «будят» ледяными молотами троицу москвичей, зрителям дают альбомы с фотографиями, складывающимися в комикс на тот же сюжет, только как бы в реальной обстановке: в лесу, в больнице, ресторане. И, как положено, - с кровищей и ледяными молотами.

Только там, где по сюжету – фирменная сорокинская «порнография», в альбоме идут листы с рисунками, сделанными в манере настоящего порнографического комикса. Мы косимся на них, когда актеры со скотским серьезом зачитывают по книжке текст Сорокина, скачут на стульях, изображая половой акт и выжимают на себя воду из бутылки, имея в виду эякуляцию. Ясное дело, на сцене все одеты.

Во втором акте для тех, кто еще не понял, о чем речь, все окончательно становится на свои места. На сцене – вторая часть романа бывшего авангардного писателя, рассказ сестры Храм о том, как «будили братьев» в военной Германии и сталинской России. Тут в тексте сквозь пафос уже почти совсем не пробивается знакомая сорокинская глумливая интонация. Но в альбомах, которые нам раздают, чтобы прокомментировать действие, все  эти целомудренные рассказы проиллюстрированы совершенно порнографическими картинками, где грудастые девки без трусов постоянно,  независимо от ситуации, раздвигают ноги, а все немецко-лагерные сюжеты имеют классический садо-мазо вид. И все это, честно говоря, очень смешно, как всегда смешна порнография, если ее не использовать по прямому назначению, да еще в пафосном контексте.

На сцене в это время рвущиеся к «братской любви» персонажи доходят почти до оргии, они сплетаются в клубки и катаются по полу, «разговаривая сердцами», а человек, в микрофон рассказывающий им о небесном льде, ведет себя, как исступленный проповедник в секте. (Кто-то узнал в нем Хаббарда и говорил, что «раздаточные материалы» - классический метод работы дианетики).

На финал зрителям раздали настоящие семейные альбомы. Они начинались с фотографий белокурой женщины в военной форме, а дальше – классически: однополчане, «Привет с Урала, 1958 год», засушенные цветочки, групповое фото в Крыму, вырезки из журналов, и только в конце – отдельно цветная фотография ряда поп-артовских портретов, где все блондины, от Мадонны и принцессы Дианы до Путина и Гейтса. На сцену к этому моменту вытащили десяток точильных аппаратов и артисты стали точить коньки. И правда: что с ним еще делать с этим льдом? Только кататься. А когда погас свет, снопы искр от точильных колес били вверх фейерверками.



Источник: "Газета.ру", 2.05.06 (в сокращении),








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.