Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.03.2006 | Театр

Непокорный гомункулус

В Москве показали первый спектакль из цикла «Другой театр из Франции» – удивительные приключения предметов, слов и идей

Не думайте, что это только у нас такого театра нет, а в мире его полным-полно – он уникален, штучен, а значит, повсюду встречается редко. И названия у него нет: кто-то говорит «театр предмета», кто-то – «театр художника» или даже «визуальный театр» (что звучит несколько нелепо, будто не всякий театр визуален).  Доменик Жамбон, директор французского культурного центра в Москве, придумавший показать в столице цикл из трех необычных спектаклей, назвал его «Другой театр из Франции». «Другой» - иначе не скажешь.

Сочиняют этот театр, как правило, художники-рукодельники – кукольники, архитекторы, сценографы, те, для которых предмет не мертв, а живет собственной жизнью, вступает в связи с другими и всегда готов к превращениям.

Французская программа началась спектаклем «Волшебная комната» - так у нас назвали полное чудес представление художника (а тут и актера, и вообще человека-театра) Жана-Пьера Лароша, которое в оригинале называется многозначно - «На расстояниях». Расстояния имеются в виду разные: между поступком и его последствиями, между смыслом каждого слова и значением сказанного, и, наконец, расстояние между самим Ларошем и предметами, живущими в его «волшебной комнате» своей собственной жизнью, так, что не поймешь: то ли актер ими управляет, дергая издалека за почти невидимые нити – то ли они движутся сами.

Спектакль Лароша состоит из семи эпизодов и каждый из них – самостоятельный театр.

Первый, под названием «Шум слов» - это «звуковой театр» и театр механизмов. На сцену сама собой выезжает крошечная сцена на подставке, где нет ничего, кроме сложно скрепленных железяк, похожих на полуразобранный механизм какого-то сложного прибора. Отдельные части его начинают понемногу, со скрежетом и шипением двигаться, и вдруг становится понятно, что они – общаются. Что одна деталь, скрипнув, и двинувшись на несколько сантиметров вверх по штырю, дразнит другую, а вторая ей вторит, тоже дернувшись, а потом весело откатываясь назад. Трудно объяснить, откуда именно это становится ясно, но, сомневаться не приходиться и весь зал изумленно хохочет, наблюдая за взаимоотношениями железок.

Эпизод «Учти сюрприз» - из жизни трехногих табуреток. Табуретками – маленькими, большими, колченогими, заваленными всякой дрянью, вроде горы битой посуды, покосившихся горшков с цветами, топора, лампочек и др. – полна сцена. И вдруг с ними что-то начинает происходить. Одна вдруг клонится, приседает (как – помните – игрушечные козлики, которые падали, когда в их подставке нажимали на дно, ослабляя нити?). И роняет на пол единственную целую тарелку, а потом сама падет сверху. Рядом стоящая табуретка, куда был воткнут топор, внезапно раскалывается надвое.

В дальней табуретке вдруг стремительно, сама собой начинает откручиваться ножка, а из-под той, что стоит сбоку, одна ножка вдруг самостоятельно вылезает и потихоньку, но вполне уверенно, идет через всю сцену по своим делам. 

Почувствовав запах гари и дым, замечаем, что к ножке колченогого табурета привязана свечка, а внизу еще подставлена электроплитка. Пока постройка стоит ровно, но плитка уже включилась, свечка плавится и так и ждешь, что тяжело груженый стул рухнет. В это время из-под потолка спускается большая связка тарелок, целясь прямо на соседний табурет, ножки которого стоят на трех яйцах под охраной игрушечного петуха, который беспокойно квохчет. Тарелки опустились на табурет – никакого эффекта, но потом к ним подходит служитель спектакля – в старинном камзоле и башмаках с пряжками – и торжественно кладет сверху перышко. Тут яйца лопаются и вся конструкция рушится, а за ней начинает разваливаться все вокруг, одно за другим, и даже одиноко путешествующая ножка падает, разломившись пополам. Посреди всеобщей катастрофы и грохота вдруг самая маленькая табуреточка в панике выкидывает над собой белый флаг. Она одна и остается целой.

Для нас в этих эпизодах Ларош – близкий родственник питерской группы АХЕ с ее инженерно-алхимическими представлениями. Но француз куда лиричнее, нежнее, чем питерские насмешники. Другой его родственник (но, пожалуй, двоюродный) – московский театр «Тень» со своим маленьким лиликанским народцем, теневыми волшебствами, огнем, водой и представлениями в спичечной коробке.

Впрочем, даже «Тень» кажется слишком лукавой рядом с мечтательным Ларошем, хотя эпизод «Слово не воробей…» из «Волшебной комнаты»- очень в духе московского театра. Тут самостоятельно ездящий по сцене проектор проецирует на разные поверхности крошечного, но вполне живого и энергичного человека, бодро идущего через всю сцену, то пропадая (когда ему не на что проецироваться), то появляясь вновь. И вот Ларош бежит за ним, пытаясь поймать и «материализовать». Ловит на листы книги (тот с топотом перебегает со страницы на страницу), на полотенце, на стекло, поспешно закрашивая его белым. На горку глины. С глиной история случается вообще поразительная – Ларош судорожно вылепляет из куска руки, ноги, вслед за тем, как движется человечек в желтом пиджаке – размахивает руками, вертится, скачет. И не поймешь: то ли творец создает гомункулуса, то ли он сам бьется, нетерпеливо вырастая из глины, как Голем. Создание непослушно, драчливо, и, вылепляя и меняя для него глиняную форму, Ларош должен постоянно увертываться от его кулаков. Потом, озлившись, скульптор сам набрасывается на человечка с кулаками – бьет по глине, сминая ее, лилипут падает, пытается защититься, но творец буквально закатывает его обратно в глину.

Получается грустная история о творце и его создании, о взаимной ответственности и о свободе.

Все эти истории выглядят просто, но они совсем не простодушны. Например, тут есть удивительный «шкаф с фонемами» - миниатюра под названием «Как птицы в клетке». Ларош читает строфу из последнего акта «Короля Лира»: «Пускай нас отведут скорей в темницу, Там мы, как птицы в клетке, будем петь, Ты станешь под мое благословенье, Я на колени стану пред тобой, Моля прощенья…». А потом, открывая ярко освещенный шкаф, он начинает перекладывать и расставлять по полкам множество предметов с односложными (по-французски, конечно) названиями, составляя из них, словно из ребуса, шекспировскую строфу. Часы, календарь, огромный зуб, веревка, картонное изображение фаллоса, кораблик, буквы из детской игры – он переставляет их так и эдак, и оказывается, что Шекспир заключен в мусоре, хранящемся в шкафу, как птица в клетке. Этот эпизод отсылает к «брутальной поэзии» французского философа-лингвиста Жана-Пьера Бриссе, но оказывается чистым театром.

Описывать такой театр – дело весьма неблагодарное, его надо видеть, чтобы поверить, как в настоящее волшебство. Но, к сожалению, первое представление из цикла «Другой театр» уже уехало из Москвы. Зато можно успеть купить билеты на два других, столь же необычайных. Приглашенный в этом году на Авиньонский фестиваль спектакль Мишеля Лобю «Четверо из Туракии», превращает обычные вещи – старую одежду, картошку, кастрюлю – в жителей придуманной им сказочной страны (его покажут тоже в Театре Наций 4 и 5 апреля). А с 20 по 21 июня к нам приедет сам великий Филипп Жанти с камерным представлением «Проделки Зигмунда», в котором руки убежали от своего хозяина и зажили собственной жизнью, прямо как нос майора Ковалева.  Кстати, именно в спектакля Жанти когда-то работал художником Жан-Пьер Ларош.



Источник: "Газета.ру", 15.03.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.