Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

04.03.2006 | Театр

Без утешения

Февраль: свежие и пропущенные премьеры

Для меня в нынешнем феврале совсем свежие премьеры и те из пропущенных, которые пришлось досматривать сейчас, располагались где-то в промежутке между фестивалем анимации (главные слова: веселье, мечтательность, гротеск и др.)  и фестивалем «действительного кино» Кинотеатр.док (жесткость и жестокость, обыденная жизнь, отчаянье). То есть, конечно, и в мультфильмах бывали жестокость и отчаянье, а в «действительном кино» - веселье и мечтательность, но, в целом, полюса выглядели именно так.

И театр,  находясь между сгущенным образом настоящей жизни (которое дает документальное кино), и квинтэссенцией фантазии (чем оказывается анимация), чаще всего смотрелся бледно. Его попытки выглядеть жизнью были так же беспочвенны, как и старания показать себя чистой фантазией.

Впрочем, не буду вас пичкать отвлеченными рассуждениями. Тем более, что первый для меня в этом месяце спектакль – «Донкий Хот» Дмитрия Крымова, поставленный им с его студентами-художниками из Школы-студии МХТ (он из числа пропущенных мной осенних премьер) – в некотором смысле был близок анимации.

«Донкий Хот», написанный, как сказано в программке, «сэром Вантесом», играют на верхнем этаже васильевского театра на Поварской, в том же маленьком зале, где показывают два других спектакля Крымова – «Три сестры» и «Недосказки». И «Хот» - определенно лучший из них. Сочиняя на ходу жанр «театра художника», Крымов из своих эффектных театральных метафор и этюдов все лучше складывает цельные истории. На этот раз он рассказывает о Донком Хоте – очкастом книжнике, длинном и нелепом мечтателе, попавшем в мир злых, ненавидящих книги карликов. Хота играют два студента: один сидит на плечах другого, сверху одета черная крылатка, и, когда длиннющие руки «тела» поправляют очки на носу «головы», тому приходится как-то неловко клонить голову набок, что придает ему очень трогательный и беззащитный вид. Текста в этом спектакле почти нет – читают лишь три маленьких горьких фрагмента о безумии: финальный кусочек из «Записок сумасшедшего» (где про Испанию), акт освидетельствования Хармса из тюремной психбольницы и, в финале, слова сервантесовского Дон Кихота с отречением от былого сумасшествия. Все действие строится на чистой визуальности – чередовании картинок-этюдов.

В начале все актеры по очереди выходят в черных пальто и вдруг у кого из ботинок, у кого из рукавов, шляпы, карманов, начинает сыпаться дождь опилок, пока не засыпает ковром всю сцену. А потом ребята быстро переодевают пальто наизнанку - и те оказываются причудливыми платьями, становятся на коленки - и превращаются в карликов. Перед первым появлением Хота, все студенты-художники рисуют на длинном листе черной гуашью город и прячутся за него, а когда входит Длинный со связкой книг в руках, они протыкают пальцами рисунок, навешивают на пальцы старые счеты и раскручивают их так, что он видит город с множеством трескучих мельниц. А еще есть сцена, когда один рисует на вертикальном листе дверь, в которую теперь будут входить,  а другой - унитаз, привязывает веревку для спуска, вырезает очко и швыряет туда книжки.

В мире авторский жанр «театра художника», «театра вещи» достаточно разработан, чаще всего им занимаются бывшие кукольники, да и у нас, если есть что-то близкое к нему, то это «Тень» Ильи Эпельбаума и Майи Краснопольской. Кстати, в спектакле Крымова одну сцену, причем теневую, ставил сын Ильи и Майи - Арсений Эпельбаум, - и она была из лучших.

Там за экраном на носилках лежал длиннющий скелет классического Дон Кихота  с козлиной бородкой и тазом на голове. Этот таз отпиливали пилой вместе с половиной головы, и из черепа, будто доставая и выкидывая его мысли, вынимали одну за другой книги, книги, книги, крошечного коня, мельницу… А потом весь скелет разрезали на части огромными ножницами.

История то рассыпалась, то собиралась снова, но с начала и до конца она оставалась настоящим театром, где действием движет воображение и каждая вещь значит больше, чем в обыденной жизни.

Теперь о нескольких свежих февральских премьерах. Главными из них (как теперь говорят – статусными) были две:  «Прости нас, Жан-Батист…» в Мастерской Фоменко и «Нелепая поэмка» Камы Гинкаса в ТЮЗе.

Сочинение Вениамина Смехова по «Мещанину во дворянстве» («парафраз в стихах и прозах, или в мимиках и позах»)  у «фоменок» оказалось грустной неудачей. История этой постановки выглядит довольно туманно: начинал ее репетировать сам автор, спектакль, как говорят, не удавался, но доделывать его у режиссера времени не было, так что на спасение бросился сам Фоменко, который теперь в программке значится как «соучастник». Милые актеры самого любимого в Москве театре, надев живописные костюмы, очень стараются быть смешными – отчаянно шепелявят, картавят, манерничают и прочее, что раньше за ними не замечалось, но не могут спасти текст, сплошь состоящий из домашних шуточек и рифмочек, но потерявший мольеровский юмор. Так что название, придуманное театром вместо смеховского «Журден-Журден», кажется весьма символичным. Это особенно обидно оттого, что именно на этом спектакле в труппу Мастерской должны были полноценно войти два давних фоменковских выпускника, игравшие после института в других театрах: Галина Кашковская и Михаил Крылов. Оба они (особенно Крылов, даже здесь умудрившийся показать себя смешным, живым и обаятельным слугой-пройдохой) стоят лучшего.

Что касается «Нелепой поэмки», то тут никаких срывов и случайностей не было. Гинкас уже в четвертый раз ставит в ТЮЗе своего главного автора - Достоевского, причем, три предыдущих спектакля: «Записки из подполья», «Играем «Преступление» и «К.И. из «Преступления»  давно уже считаются хрестоматийными и входят в число главных постановок постсоветского театра. На этот раз режиссер выбрал материал совершенно не игровой – это «поэма» Ивана Карамазова о великом инквизиторе, которую он  рассказывает своему брату Алеше.

Текст страстный, но, что называется, идейный,  его скорее надо «доложить», чем разыграть. И Гинкас, любящий в театре жестокие провокации зрителя, рваный сценарий, где смысл складывается из точно подобранных осколков, тут идет на достаточно радикальный ход: он делает главным именно текст Достоевского, прочитанный со сцены.

Сначала - воспаленную, захлебывающуюся и насмешливую речь Ивана о том, что он отказывается от царства гармонии, купленного ценой «слезинки ребенка». А потом – огромный, язвительный и гневный монолог великого инквизитора, которого играет Игорь Ясулович так, что за актера становится страшно. По сюжету инквизитор говорит с ненадолго вернувшимся на землю Спасителем, но Гинкас обращает его слова в зал.

Текст этот не очень легкий, его важно именно понимать, поэтому режиссер, придумавший чистую форму, близкую к читке, пытается как можно больше театрально проиллюстрировать слова Достоевского. И в этом стремлении достучаться до каждого, бывает даже избыточен. Стадо слабых людей, о которых рассуждает инквизитор, представляет толпа нищих, убогих и калек на тележках и культях.  Говоря о хлебе, которого жаждет человек, инквизитор распинает на кресте буханки. Уверяя в том, что свобода непосильна и человек желает, чтобы им руководили, он подвешивает к кресту работающий телевизор, и в него вперяется глухо мычащее «стадо». А потом  во время одного из самых напряженных взлетов мысли инквизитора, вдруг оказывается, что вместо попрошайных картонок на шеях калек висят дисплеи и на них показывают документальные кадры: лица людей, картины унижений, горы трупов.

Спектакль этот тяжело воспринимать: он требует нешуточного напряжения и внимания. Но тем, кто решился взять на себя эту душевную работу и принять на свой счет слова инквизитора о слабых людях, Гинкас отказывается давать утешение. Его позиция провокатора по отношению к зрителям всегда была такой: нечего заплывать жиром и спокойствием, надо страдать. У Достоевского поэмка Ивана о великом инквизиторе завершалась катарсисом: не верящего, но ищущего веры брата прощал и принимал чистый Алеша так же, как Спаситель – великого инквизитора. Для Гинкаса это прощение не важно – не его он ищет. Ему важнее возмездие. То самое, без которого Иван не хотел войти в царство гармонии.

И еще несколько слов о двух февральских премьерах. На малой сцене РАМТа вышла «Зима» Евгения Гришковца – маленькая пьеса о двух солдатах, замерзающих в зимнем лесу в ожидании утра, когда приказано выполнить некое задание. Юмор и обаяние этой пьесы в фирменных гришковцовских наплывах-воспоминаниях: среди сугробов два солдата и невесть откуда взявшаяся Снегурочка разыгрывают истории о том, как когда-то родители подарили на день рожденья не долгожданный велосипед, а дурацкую машинку. Как кокетничала на качелях школьница, в которую влюблен. Как ссорился с подругой оттого, что оставил ее с незнакомыми сплетницами на вечеринке, а сам ушел болтать с другом.

К сожалению, в спектакле Александра Огарева все эти милые, необязательные воспоминания, окутывающие двух мужчин, возможно, незадолго до смерти, выглядят напряженным шутовством, будто эстрадные сценки. А светящиеся причудливые сугробы и вымазанная серебром красотка-Снегурочка, которая, к тому же все время пшикает из пульверизатора «снегом» с запахом парикмахерской, завершают ощущение сборного новогоднего концерта.

И, наконец, в театре имени Пушкина всем известный артист Игорь Бочкин дебютировал как режиссер постановкой вампиловской пьесы «Прошлым летом в Чулимске». Наверное, можно было бы сказать, что для первого опыта – неплохо, и что в провинциальных театрах постановок такого уровня хватает. Сказать можно, но не уверена, что это выглядит убедительной похвалой.  К тому же мне так и не удалось понять, зачем вдруг артисту Бочкину пришло в голову именно сейчас браться за эту старую пьесу, что там его так потрясло, что он буквально не смог молчать. Так что придется вернуться к тому, с чего начала. В фильмах фестиваля Кинотеатр.док, начавшегося в тот же день, что прошла премьера «Чулимска», тоже было немало рассказано о жизни вампиловского толка: о далеких заброшенных городках, о бедности, одиночестве, бесприютности, ревности и любви. Но трудно было представить себе среди этих невзрачных пейзажей кого-нибудь даже из хороших артистов спектакля про Чулимск, якобы реалистически изображающих жизнь. Все бы они показались ряжеными.



Источник: "Русский журнал", 28.02.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.