Проблем на самом деле две: и чтения, и письма. Наверняка есть люди, которые пишут чаще (и больше), чем говорят. И это вовсе не писатели, а рядовые пользователи интернета. С его приходом письмо стало простым актом коммуникации, из него уходят усилие, напряжение. Это и хорошо, и плохо.

С самого начала это мюзикл, и фильм открывается гигантской эффектной сценой песен и плясок в пробке на эстакаде, где герой и героиня видят друг друга впервые, причем успев переругаться. Снимали после трехмесячных репетиций с одного дубля – как и почти все музыкальные номера.

«В России возможно все, кроме реформ», – цитируют на другой день берлинские рецензенты подслушанного у Давыдовой Оскара Уайльда, описывая свои хождения по этажам и мукам российской истории, организованные авторами как закольцованный хоррор, возвращающий посетителей в одно и то же место – комнату за закрывающей сцену HAU 3 парадной красной дверью. Внутри – интерьер «Извечной» (или «Бесконечной») России с застольем, скульптурами, постерами, иконами, трансляциями балетов и торжеств.

Лучше, конечно, знать классику на память без отсебятины, но иногда мне кажется, что подобное присвоение — хороший способ существования поэзии и добрый знак. Лишь только прекратится такое панибратство, поэзия угодит в библиотеку, на полку мертвых языков и станет безраздельным «достояньем доцента».

Теперь Том Форд сделал еще более необычную картину, которую наши прокатчики подали как «Под покровом ночи». Она изумляет двумя обстоятельствами: эта лента — 1) чрезмерно жестокая для дизайнера буржуазных нарядов и 2) при этом чересчур радикально оппозиционная по идеологии, оценкам жизни, сути искусства для человека, который, по всем признакам, часть гламурного истеблишмента.

На мой взгляд недооцененный фестивалями очень мощный и мрачный получасовой фильм о деревенской жизни – страшном пьющем, дерущемся спьяну крестьянине и его затравленной бездетной жене, купленной за мешок картошки. Женщина лепит из глины кукол и ей кажется, что они оживают, оказываются детьми.