Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

02.02.2021 | Просто так

Нюхать или учить

Возможен ли теперь так называемый хороший текст, принадлежащий перу дурного, глупого, подлого мелкого автора?

Сначала — цитата. Она, увы, довольно длинная, но это того стоит.

«Литература никогда не имеет ни малейшего влияния на жизнь и те, кто думают, будто это влияние есть и возможно, жестоко ошибаются. „Ревизор“ не действовал на взяточников, а статьи и воззвания Толстого о смертной казни не остановили ни одного убийства под видом казни, а у нас казнены уже миллионы, а палачи возведены в газетах в герои. Юбилей ГПУ — с музыкой и спектаклями, а те, кто видел наши застенки (я видел и кое-что знаю), только и могут, что сидеть по углам и быть незаметными. Литература сильна тем, что вызывает острое чувство счастья. И Гоголь велик не тем, что осмеивал Хлестакова и Чичикова, а тем, как он это делал, что мы до сих пор дышим счастьем, читая его. В этом все дело, не в том, что, а в том, как. А счастье облагораживает, и в этом значение литературы, которая делает нас счастливыми и тем подымает нас. Чем сильнее поучительность, тем слабее влияние литературы».

На эту цитату я наткнулся на днях. Она — из дневника Владимира Проппа, классика филологической науки, того самого, который «Морфология сказки». Этот фрагмент датирован 1967 годом.

Как жаль, что я не имел возможности прочитать это тогда же. Ну, или хотя бы несколькими годами позже, то есть тогда, когда буквально то же самое я не только чувствовал, но и твердо знал, но не умел выразить настолько ясно, определенно и убедительно.

Да, в те времена, когда в официальной науке царила навязчивая и агрессивная «воспитательная роль литературы и искусства», такое суждение было бы для меня бесспорным.

Мне и теперь оно представляется бесспорным по многим своим положениям. Особенно про то, что литература никак не влияет на жизнь, ну и про «острое чувство счастья», которое облагораживает, и про то, что «чем сильнее поучительность, тем слабее влияние литературы».

А вот насчет того, что «все дело, не в том, что, а в том, как», у меня имеются сегодня кое-какие, мягко говоря, сомнения. И сомнения эти относятся, разумеется, не к тем классическим образцам, о которых упоминал Пропп, — там все правильно, — а к особенностям социально-культурной ситуации нашего времени.
Возможен ли теперь так называемый хороший текст, принадлежащий перу дурного, глупого, подлого мелкого автора? То есть «так называемый», разумеется, возможен. Но именно лишь в качестве «так называемого».

«Да какая разница, какой он человек! — говорят мне, — Да, он глуповат, он пошловат, он подловат, он озорен, стозевен и лаяй. Но он зато написал сильнейший роман. Он сочинил мощнейшее стихотворение. Он снял колоссальный кинофильм! При чем тут те или иные свойства его личности?»

Да, это все имело смысл и вполне работало как аргумент. В те времена, к которым относится приведенная мною цитата из пропповского дневника. Да, это было возможно. Потому что долгое время существовал и был почти чувственно ощутим острый дефицит того, что мы в разные времена и имея в виду разные критерии, называли «хорошим текстом» — стихотворением, рассказом, романом, чем угодно.

Времена текстового дефицита (как и товарного) прошли, все тексты, всерьез претендующие на то, чтобы оказывать влияние на нашу культурную оптику, давно написаны и усвоены, и пришло время во главу угла ставить фигуру автора как точку пересечения силовых линий культуры.

В разные времена главные силовые поля назывались «что», «как», «для кого», «зачем» и т.д. Теперь, как мне кажется, в первый ряд вышло «кто».
Тексты интересны или не интересны лишь как проекция или рентгеновский снимок внутреннего авторского устройства.

Моя жена однажды нашла убедительную на мой взгляд метафору, согласно которой важнейшим критерием художественного текста является прозрачность, а прозрачным в свою очередь является тот текст, сквозь ткань которого виднеется физиономия автора. И чем отчетливей эта физиономия виднеется, тем лучше.

Прозрачность прозрачностью, но ведь и надо еще, чтобы было, чему, то есть кому через эту ткань просвечивать.

Недавно мне попалось на глаза какое-то интервью очень известного и многотиражного современного писателя.

К счастью, такие словосочетания, как «в жанре реализма», а также — чуть-чуть позже — «гримасы постмодерна», а еще чуть-чуть позже — «московская литературная тусовка», оказались почти в самом начале этого интервью, что дало мне счастливую возможность облегченно прервать чтение очень быстро.

Этим своим мимолетным впечатлением я поделился на своей фейсбучной страничке.

Некоторые принялись меня урезонивать. «Не надо читать интервью, — написал один из этих некоторых. — Надо читать романы».

Лапидарный синтаксис, так же, как, впрочем, и само содержание этого призыва немедленно выдернули из памяти старинный анекдот про то, как учитель в еврейской школе передал записку родителям одного из своих учеников. Записка была следующего содержания: «Господа родители. От вашего Мони пахнет. Моню надо мыть». На следующий день Моня передал учителю записку от своих родителей. Там было написано: «Господин учитель. Моню не надо нюхать. Моню надо учить».

А если серьезно, то почему это вдруг не надо читать интервью? На мой вкус жанр интервью ничуть не менее значителен и интересен, чем жанр, например, романа. Пусть даже и «в жанре реализма». И уж в любом всяком случае он короче.

Когда однажды, уже давно, в каком-то тоже интервью, но в тот раз не романиста, а кинорежиссера, в те годы еще молодого и не сильно еще известного, я прочитал его слова о том, что его картины — это «открытые письма человечеству», я понял, что ни одного «открытого письма» я читать, то есть смотреть, не стану. Хотя бы потому, что у меня не хватило воображения, чтобы представить самому себе самого себя не отдельно взятым человеком, а целым «человечеством». «Пусть человечество и смотрит его картины, — подумал я сварливо, — а мне-то зачем читать чужие письма? Это даже и неприлично».

А вдруг я ошибся? А вдруг это было просто неловкое высказывание? А вдруг этот режиссер снимает действительно хорошие картины? Нельзя разве допустить такой возможности?

Можно. Ну и что? Что важнее и что в большей степени свидетельствует об авторе — его «внетекстуальные» проявления или его «художественные изделия»?

Раньше, как и многие, я твердо знал, что главное — это то, что автор предлагает нам в твердых или мягких обложках. Лучше, конечно, в твердых. Но можно и в мягких.

А теперь я не только в этом не уверен, но даже и уверен в обратном. А именно в том, что в комбинации «автор — текст» центр тяжести решительно смещается в сторону «автора» и его социально-культурного поведения, частью которого являются, разумеется, и его «изделия» — а иначе не было бы и предмета разговора.

Частью, но не венцом и не оправдывающим все что угодно «конечным результатом».

И можно ли и нужно ли «учить Моню», предварительно не отмыв его или хотя бы не понюхав, вопрос, в общем-то, открытый. Тут, как говорится, есть простор для дискуссии.

Источник: inliberty, 21.11.2019,








Рекомендованные материалы



Нервный продукт

Есть несколько таких продуктов, которые одна моя знакомая называет «нервными». Она так и говорит: «Чуть что, из магазинов исчезают нервные продукты — соль, подсолнечное масло, сахар, макароны, стиральный порошок, мыло, почему-то еще и сыр…» И гречка! Конечно же, гречка!


Утопим весело умы

Кто только не вспоминает теперь о старинной европейской чуме, вдохновившей Пушкина в дни пленившего его холерного карантина, в дни его принудительной «самоизоляции» на одну из его Маленьких трагедий. Кто только не цитирует, взбадривая друг друга и самих себя перед лицом чего-то непонятного, странного, в полном соответствии с умственно-эмоциональными нравами постмодернистской эпохи опасного и веселого одновременно: