Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

18.11.2020 | Театр

Горбачев

Премьера Алвиса Херманиса в Театре Наций

Алвис Херманис поставил  в театре Наций спектакль «Горбачев». На одном из первых показов его 89-летний герой смотрел на свою жизнь из боковой ложи, хотелось бы знать, о чем он думал в этот момент. Мы этого никогда не узнаем, что бы он ни говорил журналистам и что бы они ни приписывали ему, но, пожалуй, именно этот зазор между реальной жизнью и мифом, между тем, как было, и тем, как вспоминается,  между тем, как воспринималось тогда и как видится теперь,  между событием и его интерпретацией, и так далее, и так далее, - это самое главное в спектакле. Этот зазор, заполненный размышлениями режиссера, актеров и нашими тоже.

Спектакль весь построен на документах: настоящих воспоминаниях, рассказах героя и его окружения, письмах, видеозаписях.  При этом Херманис старался максимально уйти от официоза, он исключил из рассказа  всю историю «президентства», оставив только приход к власти и отказ от нее, он хотел сделать рассказ максимально интимным и человеческим, превратить его прежде всего  в историю любви Михаила и Раисы, сыгранными нашими лучшими актерами, Евгением Мироновым и Чулпан Хаматовой, но несмотря на документальность в спектакле удивительным образом складывается новый миф об этой паре и прежде всего о Горбачеве, ведь спектакль – о нем.

Для меня самое сильное в «Горбачеве» — это начало спектакля, вернее, два его начала, задающие тон и дальше служащие камертоном для нашего восприятия и размышлений. Начало первое: Миронов и Хаматова в «своей одежде», сидя на табуретках на авансцене, с листа читают историю о болезни и смерти Раисы. Они читают в быстром темпе, текст выглядит суховатым документом: ей стало плохо, врачи нашли лейкемию, но муж ей об этом не сказал. Перелет в больницу в Германии, ночные дежурства, когда она просила не уходить и держать ее за руку. И финал, когда она отказалась от морфия, чтобы оставаться в ясном уме, и он, чтобы заглушить ее боль, носил ее на руках и они вместе вспоминали свою любовь – знакомство, первый поцелуй, чуть не случившийся разрыв, свадьбу. Этот эпизод как будто устанавливает сразу документальную шкалу, шкалу правды, которой мы будем мерить дальнейшее. И драматический масштаб.

И начало второе, когда мы уже рассмотрели, что вся сцена – это театральная гримерка с налепленными повсюду фотографиями героев. Актеры садятся к своим трюмо, чтобы показать историю с самого начала, и начинают гримироваться, одновременно разминаясь к спектаклю: «корабли лавировали-лавировали», - четко артикулируя, проговаривает Миронов, Хаматова убирает волосы для парика, делает растяжку. И принимаются рассказывать про детство своих героев издалека, как будто репетируя,  примеряясь к ним и перебрасываясь впечатлениями. Евгений пробует на вкус южнорусский говор, фрикативное «г», знаменитое «усё», выходит у него как будто не сразу – повторяет. Пробует хохотнуть – нет, не то, объясняет: «он, когда смеется, так откидывает голову, будто проверяя, поняли шутку или нет». Дальше в спектакле мы увидим и узнаем этот короткий хохоток. Чулпан примеряется к речи Раисы, голос взлетает все выше и выше, меняет тон, делая его по-комсомольски задушевным, говорит: «у нее такая объясняющая интонация, как у учительницы младших классов». И потом в спектакле будет все время сменять свой более спокойный тон рассказчицы на звонкую манеру Раисы -  отличницы, Мальвины.
И этот эпизод задает какой-то невероятный уровень не просто актерской техники – про Миронова и Хаматову мы это давно знаем, - а актерской рефлексии, осмысленности превращения в другого человека. И дальше мы будем с изумлением наблюдать, как герои меняются, сменяя парики, пиджаки и блузки, и в то же время оставаясь теми же - простодушным и открытым ставропольским комбайнером и правильной студенткой-отличницей из Сибири.

Они являют нам мгновенно угадываемые типажи советского кино: хороший парень с лихо зачесанным чубом, всегда открытой позой и крупным жестом и милая девушка с мелко стучащими каблучками, правдолюбка и недотрога. В этой типажности многое перекликается  с предыдущим спектаклем Херманиса в театре Наций – «Рассказами Шукшина» с их лубочной яркостью,  апеллирующей  не к реальности, а к ее оптимистическому отражению.  О реальности они говорят, у обоих есть репрессированные в семьях, несправедливость и ложь они видят, но все это тоже немного из кино или советской живописи о молодых строителях коммунизма: студенческий быт, веселая бедность, а недостатки мы искореним. Но в зазорах между этими задорными картинками мы видим актерский анализирующий взгляд и помним про ночные дежурства в клинике  Мюнстера. Это  позволяет нам верить, что «хорошие ребята» поднялись на самый верх лживой идеологической карьерной лестницы и остались людьми.

Над головами героев на стене все время меняются световые заголовки: «Горбачев и поезда», «Горбачев и своя система», «Горбачев и стол Орджоникидзе». Меняются быстро и похоже, что это не названия сцен, а торопливый конспект спектакля, отмечающий каждый переход: «Горбачев и причины смерти мужчин», «Горбачев и глубина мысли», «Горбачев и колготки». Первое свидание героев случилось, когда они оба сбежали с концерта Лемешева, и теперь каждую важную перемену судьбы будет с наивной прямолинейностью сопровождать его голос, исполняющий арию Ленского: «Что день грядущий мне готовит?».

Херманис очень любит приемы старого театра с гримами, париками, искусственной деформацией фигуры, полностью меняющими актера, и тут мы видим, как с этим работает Евгений Миронов, преображаясь открыто у нас на глазах. Да, кепка, затем шляпа, а потом и шапка-пирожок, да, очки в толстой роговой оправе, а потом в тонкой золотой, парики (вслед за  чубом приходят залысины), к концу отекшая маска старого Горбачева закрывает почти все лицо актера, и сам он с каждой переменой становится другим, все время как будто чуть-чуть преувеличивая, не шаржированно, но заметно: размашистая пластика пацана переходит в более сдержанную, но энергичную жестикуляцию функционера, решительного и громогласного, меняется его ритм, после смерти жены герой кажется все тяжелее, замедленным,  усталым.

Мы узнаем милые детали из семейной жизни Горбачевых: их домашние имена Мики и Захарка (Михаил считал, что Раиса похожа на мальчика с картины Венецианова), как она любила обновки, а Михаила восхищал ее вкус и он старался ее радовать даже в самые бедные времена. И даже в старости, пытаясь сохранить в доме все, как было при ней, заглянув в коробку с колготками, восторгается: тут написано, что к какому платью – прямо научная организация труда! Эти подробности говорят нам больше, чем рассказы о чехарде древних генсеков, интригах, выяснениях, кто с кем в правительстве приятельствует, а кто враждует. Живое возникает в беззащитные моменты растерянности. Когда говорят о большой неудобной даче, где все прослушивалось, и Раиса боялась, что за их столом умер Орджоникидзе. Когда Михаил выслушивает от старика Громыко, что ходить друг к другу в гости нельзя: ты еще будешь к калитке идти, а Брежневу уже сообщат.

Херманис, конечно, удивительный мастер сочинения сентиментальных историй, мало кто умеет так, как он нажимать на все кнопки, управляя нашими чувствами, заставлять нас то смеяться, то плакать и замирать от волнения. Его документальная сказка о нашем первом президенте выстроена по тем же законам театрального романса, но кажется здесь роль каждого из зрителей, живших в эпоху Горбачева, больше обычной. Она в том, что мы видим за перипетиями этой сказки. Что мы видим в тех самых ее зазорах, где и находится наша жизнь.

 

Источник: Петербургский театральный журнал, 16 октября 2020,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
11.11.2020
Театр

Сны о Грузии и серый жираф

В спектакле Ларисы Афанасьевой профессиональная отшлифованность осознанно уступает место искренности и неподдельной старательности исполнения. Совершенен, пожалуй, только жираф – серый, пятнистый, с человеческими глазами – он потрясающе живой. Маленькая актриса управляется с небольшой тростевой куклой, будто дышит с ней в такт.

Стенгазета
10.10.2020
Театр

О чем нужно жалеть

Форма этого спектакля-вербатима проста, выразительна и становится аналогом невербальных знаков при общении. Так, наглядно показано, как переворачивается внутренний мир человека, узнавшего неизлечимый диагноз ребенка, и это одна из самых сильных метафор истории.