Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

28.04.2020 | Просто так

«И влюблюсь до ноября»

Ноябрь — это генеральная репетиция надвигающейся бесконечной зимы без обещания лета.

Ноябрь традиционно и вполне, в общем-то, заслуженно считается одним из наиболее депрессивных периодов года.

В нашей же стране с ее самобытной историей само слово «ноябрь» в общественном и индивидуальном сознании всегда как-то предательски мерцало и — наподобие старых японских открыток с изображением девушек, игриво подмигивающих при определенном ракурсе расположения открытки, — в определенных ракурсах становилось «октябрем».

Сколько я себя помню, столько же и помню, что слово «октябрь» имело как минимум два значения — название одного из 12 месяцев и наименование некоего важного исторического события. В этом, втором случае слово писалось с прописной буквы и употреблялось чаще всего вместе с прилагательным «великий», служившим в данном случае чем-то вроде определенного артикля.
И вот этот самый «октябрь», который «великий», случался всякий раз в ноябре. В начале. 7-го числа. Великим был «октябрь», а праздник был «ноябрьским».

В расхлябанной московской скороговорке это произносилось как «ноябские праздники» — с некоторым — иногда вполне осознанным, а иногда и бессознательным — оттенком вроде бы не явной, хотя и вполне очевидной обсценности.

В моем тогдашнем кругу ко всему этому «ноябскому октябрю» относились понятно, как. Но собраться и выпить все равно хотелось. А выпивать без повода считалось неправильным. Поэтому был найден неплохой, как всем казалось, повод. Кто-то из нас — возможно, что и я, — обнаружил где-то, что «7 ноября 1902 года в Туле открылся первый в России вытрезвитель». Ну? Плохо ли?

А вообще-то с ноябрем все более или менее понятно. Уже не осень, но еще не вполне зима, хотя и холодно. Уже темно, но хуже всего то, что скоро будет еще темнее. Ноябрь — это генеральная репетиция надвигающейся бесконечной зимы без обещания лета.

Когда-то, уже очень давно, в один из ноябрьских дней я написал, что «в такие дни мы часто забываем не только чистить ботинки, но даже и завязывать шнурки».

И вот, кстати, о шнурках.

Однажды, некоторым ноябрьским утром я вошел в вагон метро.

Вагон был довольно-таки плотно забит, но я заметил, что одна из скамеек совершенно пуста. Ну, я и сел. А когда я уже сел, то сразу же и понял, если не все, то многое. Потому что я оказался рядом с человеком в совершенно мокрых штанах, в старой женской шубе и полковничьей папахе без кокарды, доставшейся ему явно не прямиком из армейского склада. В ногах его, как и полагается, располагались  два-три пластиковых пакета, содержимое которых завистливого любопытства никак не возбуждало.
Но главное было, конечно, не это. Мало ли как одет человек. Как хочется ему, так он и одет. Главное было другое, а именно то, что человек этот распространял окрест себя такой оглушительный, такой ни с чем не сопоставимый дух, что причина его гордого, поистине королевского одиночества на этой скамейке ни прямых, ни дополнительных вопросов не вызвала.

Первым и, в общем-то, естественным моим импульсом было немедленно покинуть это несовместимое с жизнью пространство. Но неистребимые интеллигентские комплексы, но боязнь обидеть человека таким вот демонстративным пренебрежением, кольнуть его самолюбие, но мысль о том, что вот, мол, сидит тут несчастный одинокий человек, которому негде жить и, соответственно, негде помыться, удержали меня на месте. И я мужественно сидел рядом с ним, стараясь, впрочем, дышать как можно реже и не слишком глубоко.

Человек же этот принялся внимательно и весьма критично меня рассматривать. Можно даже сказать, сканировать. С головы до ног и обратно. Наконец он несколько сварливо и в то же время назидательно (бывший учитель? кадровый военный?) произнес: «Культурный вроде человек, а шнурок на ботинке развязан».

Я, конечно же, сказал «спасибо» и принялся с несколько постыдной торопливостью завязывать шнурок, даже и не подумав в тот момент о неизбежно, казалось бы, возникающей параллели между этой малозначительной мизансценой и вечной историей про соринку и бревно.

На встречи и непредусмотренные сценарием общения с персонажами этого, так сказать, ряда мне и вообще в жизни везет. Но почему-то именно ноябрь оказывается особенно щедр на подобные события.

Вот, например, уже совсем другим, но тоже ноябрьским утром, именно в тот момент, когда я покупал по списку овощи в магазине около своего дома, на меня сзади вероломно, без объявления войны обрушилось тело очень крупной и совершенно пьяной тетки с канонически подбитым глазом. Будучи ни физически, ни морально не подготовленным к приему на спину неожиданного груза, я выронил из рук сумку с продуктами, и картошка задорно, как пионерский отряд без присмотра вожатого, разбежалась по всему магазину.

«Чего это вы?» — зачем-то спросил я, осознавая, впрочем, предельную риторичность собственного глупого вопроса.

«Сорри! Сорри! — с интонацией светской дамы сказала тетка. — Войдите и вы в мое положение. Я сегодня похоронила двух мужей». «Как это двух?» — полюбопытствовала одна из двух продавщиц. «А так вот — двух! — уверенно подтвердила тетка. — Одного зовут Шостакович, второго — Прокофьев. Подари мне два помидора за мои страдания».

И, не дождавшись никакого ответа и, тем более, результата, она вышла, пошатываясь, из магазина, тут же слившись с московской ноябрьской слякотью.

Через год опять заеду И влюблюсь до ноября.

Так заканчивается одно из самых любимых моих Пушкинских стихотворений. Но я при этом думаю: а отчего ж только до ноября? А дальше? А в ноябре, сколь бы мрачен он не был, уже и влюбиться, что ли, нельзя?

А, по-моему, чем мрачнее вокруг, тем даже больше поводов и причин для влюбленностей. Говорю я это, как легко заметить, вне всякой логической связи со всем вышесказанным, а просто потому, что в этом уверен.

Источник: inliberty, 26.11.2018,








Рекомендованные материалы



ЕБЖ и другие

Сильно задолго до того, как я узнал труднопроизносимое слово «аббревиатура» и научился правильно его писать, а именно когда мне было лет пять или шесть, на вопрос, где работает мой папа, я умел без запинки произносить слово «Гипроспецпромстрой», что очень развлекало и даже восхищало взрослых.


Место автора

Чаще всего это сакраментальное отчество произносилось даже и без имени. «Соломоныч», — так чисто по-приятельски называли своего однополчанина господа офицеры. Ну да, ведь именно таким, как известно, манером во времена поручика Лермонтова и обращались друг к другу офицеры. «Алё! Соломоныч! Ты Юрьичу, что ли, стрелку забил? Ну, ты даешь в натуре!»