Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

06.04.2018 | Колонка / Общество

Почему пришли

Кто-то в это поверит. Кто-то скажет, что нет дыма без огня. Кто-то скажет, что «к нам почему-то не приходят!». Обязательно скажут. И обязательно придут. Но чуть позже.

Когда пытаешься осмыслить то, что произошло  с Кириллом Серебренниковым, в голове неутомимо и при этом несколько хаотично крутятся несколько совсем разных аспектов этой печальной, хотя уже в наши дни не такой уж нетипичной истории.

На поверхности, конечно, первым делом возникают эмоции, не могущие не брать верх над всем остальным. Первый букет этих эмоций несет в себе исключительно негативный заряд и обобщенно выглядит как «Вот же гады!». Второй — уже скорее позитивный, и звучит он примерно как «Чем помочь?».

Поэтому я немедленно вспомнил о своем относительно давнем интервью какой-то скандинавской газете, где речь шла в том числе и о цензуре, и о самоцензуре. Помню, что меня спросили, каков в этих обстоятельствах может быть поведенческий кодекс культурного сообщества, вернее, той его части, которая не согласна мириться с тем положением вещей, которое все более активно навязывается государственными институтами.

Для краткости я спонтанно назвал три ключевых слова, положенных в основу этого самого кодекса. По странному совпадению все они начинались с «С»: свобода, сопротивление и солидарность.

В этой истории с особенной насущностью актуализировалась именно солидарность.

Движимый именно этим импульсом, а также желая проверить, какова она, эта самая солидарность, на практике, я поехал к «Гоголь-центру», куда, как я узнал из социальных сетей, были призваны артисты, режиссеры, друзья театра и прочие сочувствующие, чтобы поддержать попавшего в беду режиссера.

Ну что сказать? Скажу со сдержанным оптимизмом, что я ожидал худшего. Все-таки пришло довольно много людей; я там с радостью встретил множество приятелей, приятельниц и просто знакомых. Она знакомая театральная критикесса, которая в последние годы большую часть времени проводит в другой стране, мрачновато пошутила насчет того, что где еще, мол, встретишь, сразу столько хороших знакомых, как не на подобных «мероприятиях», которых становится все больше и больше.

Другая моя знакомая, которую я давно не видел и которой сказал, что очень рад ее повидать, сказала, что она меня — тоже. И тотчас добавила: «Спасибо, что не на похоронах».

Вообще шутили много. И это, конечно, хорошо. И вообще там было, сколь это ни парадоксально, скорее весело, чем уныло. Хотя, конечно, и тревожно.

Было там и много журналистов. Некоторые совали под нос микрофон. Все спрашивали одно и то же. Ну, и отвечал я, соответственно, более или менее одно и то же.

Первое:

— Почему вы пришли?

— Солидарность, как было сказано.

Второе:

— Почему они пришли? В смысле, к Кириллу? В смысле, они?

— Потому что идет массированное наступление на свободную современную культуру, одним из основных признаков которой является критический взгляд на общество, на историю, на жизнь вообще. И это событие далеко не первое в ряду прочих и, скорее всего, не последнее.

И наконец:

— Верите ли вы в то, что в этом деле реально присутствует экономическая составляющая?
— Если она и есть, то точно не она главная. Я совсем не разбираюсь в бухгалтерских вопросах, но знаю, что абсолютно любой человек, связанный с государством денежными отношениями, является уязвимым по определению. Над ним с самого начала висит этот дамоклов меч, ожидающий лишь щелчка двух пальцев. Также я твердо знаю, что ни при каких обстоятельствах нельзя верить всем этим следственным комитетам. Почему? Репутация! Ничего, как говорится, личного.

Примерно так.

Чуть позже в тех же социальных сетях, когда эмоции чуть притихли, начался так называемый разбор полетов.

Сначала принялись обсуждать текст заявления, написанного и обнародованного там же, около театра, группой театральных деятелей.

С одной стороны, текст показался многим — да и мне в том числе — робким до сервильности.

Многие заметили в этом тексте странное место, где авторы обращения просят начальство разобраться во всем тщательно и объективно, по возможности «без особой жестокости».

Мне тоже показалось, что формула «без особой жестокости» — это примерно что-то вроде того, что «если уж без битья никак не обойтись, то ладно уж, бейте, только, пожалуйста, не очень больно. А то артисты, вы же знаете, — люди тонкие, чувствительные, чуть что — в слезы. Вам это надо?».

С другой стороны, все равно хорошо, что такое обращение было. В наши дни и это уже немало.
Случай с Серебренниковым многим показался особенным даже на фоне всего прочего, что происходит в наши дни. Видимо, потому что он действительно один из самых известных и прославленных в наше время персон культурной сцены. Как это, мол, они посмели? А вот посмели, как видим. И, не видя на своем пути серьезного заслона, будут сметь и дальше.

«Да и при чем тут свобода слова? — дают понять они. — Не надо все валить на свободу слова! Тут чистая экономическая уголовка!»

Да, это действительно новое слово в репрессивной практике в зоне культуры. Не надо никого обвинять в «экстремизме» и «подрыве национальных интересов».

Зачем? Придут с проверкой. В масках. С барбосом на поводке. Спросят: «А под чем это стоит ваша подпись за такое-то число такого-то года? Как это вы не помните? Что значит — это было десять лет тому назад? Как это вы режиссер, а не бухгалтер? Подпись-то чья? Как это вы не помните, на что были израсходованы эти средства? А кто будет помнить? Пушкин?»
Кто-то в это поверит. Кто-то скажет, что нет дыма без огня. Кто-то скажет, что «к нам почему-то не приходят!».

Обязательно скажут. И обязательно придут. Но чуть позже.

Есть мнение, что человеку той или иной художественной профессии никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя связываться с государством, по давней традиции воспринимающим культуру как художественное оформление собственной исторической легитимности. Оно, государство, искренне считает, что платить оно должно только тем, кто в ответ платит ему высокохудожественными проявлениями лояльности.

В идеале это, разумеется, так. Нельзя связываться с государством.

Но беда в том, что такие феномены культуры, как большие театры, музеи, оркестры, киностудии, не выживают без государственных денег.
И это так более или менее во всем современном мире. Но именно в современном мире, а не в том, в каком оказались мы с вами, государство — не заказчик культуры, а всего лишь его спонсор. Современное государство воспринимает финансирование культуры не как проявление собственной щедрости, а как свою рутинную обязанность. А также оно понимает, что свободная культура есть залог жизнеспособности самого государства.

«И что же делать? — в отчаянии спросит кто-то. — Менять, что ли, само государство?»

«Ну, в общем-то, да!» — ответят ему. И ответят, в общем-то, правильно.




Источник: inliberty. 24.05.2017,








Рекомендованные материалы



Блеск и нищета российской дипломатии

Это сущие цветочки по сравнению с прозвучавшими заявлениями о том, что Москве еще предстоит решить историческую проблему и объединить разделенный русский народ. Тот, кто произносил это, или не знал, или не смущался тем, что практически дословно цитирует Гитлера. Другой участник дискуссии вполне всерьез говорил, что России следует задуматься, какую политику проводить на территориях, которые будут присоединены в будущем.


Очередь за очередью…

Советский человек должен стоять в очереди. Потому что очередь — это самая устойчивая, самая несокрушимая модель общественного устройства. Потому что новые граждане первого в мире социалистического государства, в одночасье лишенные привычного и рутинного церковного «стояния», все равно должны были где-то «отстоять службу». Так что в феномене «очереди» можно усмотреть также и квазилитургическую составляющую.