Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

13.12.2016 | Театр

Женская версия

В спектакле Кэти Митчелл в берлинском «Шаубюне» показали «Тени (Эвридика говорит)» по тексту Эльфриде Елинек

Условие «не смотреть, иначе исчезнет» дается Орфею без труда. Он и раньше ощущал Эвридику исключительно спиной, когда она ждала его за кулисами или в гримерной, – почему смерть должна что-то изменить? Умереть – не повод познакомиться. Теперь, когда они несутся в стареньком «Фольксваген жук» с того света через нескончаемый туннель, Орфей, не оборачиваясь, легко нашаривает коленки Эвридики в темноте, а оральные секс-услуги от нее принимает, не опуская глаз: чего он там не видел? Когда Эвридика вдруг что-то возмущенно говорит – он не слышит, поскольку в этот момент подпевает собственному голосу (Орфей – рок-звезда) в наушниках. Похоже, он даже не догадывается, что жена не глухонемая.


Что у Эвридики на уме – видят только зрители. Выразительное, но как будто застывшее лицо актрисы Юлии Бёве крупным планом всегда на экране. Хлопотать им ни к чему – камера все расскажет сама. Круги под глазами, опухшие веки, момент, когда, слегка надув губы, она на секунду удерживает во рту что-то, что, с выражением привычной уже гадливости, глотает, – камера безжалостно фиксирует.




Ощущение, что она постоянно что-то в себе подавляет – не слова, так тошноту, – почти физическое. Но Эвридика справляется. Что ее «гиря» дошла до пола, камера видит. Орфей – нет. Тело Эвридики бунтует не менее красноречиво. И так же некрасиво. Оно бьется в конвульсиях в ящике перед снимающими его камерами и тут же отражается на экране, обрамленное гламурной чернотой. Словно видеоцитата из «Смеха медузы» Элен Сиксу: женщины – что жертвы апартеида, «их пространство черно».



Образы знаменитого феминистского трактата, призывающего женщин к писательству как акту эмансипации и противостояния «самодовольному фаллоцентризму», Митчелл визуализирует, кажется, всегда. «Блуждающие по кругу, запертые в душные комнаты» девушки-тени мечутся от двери к двери, не находя выхода, в «Шаги/Ни..» – опере Беккета и Фелдмана в берлинской Staatsoper. Тонет в безумии, не выходя из собственной спальни, Офелия в «Комнате Офелии» – предпоследней постановке Митчелл в «Шаубюне». Эвридика кажется другой. Эта как будто защищена. Но и она, писательница по профессии, сочиняя то, что у Элен Сиксу называется «текстом женского пола», тонет в потоке собственного сознания. Оно рулит ею, а не она им, подсовывая образы не первой свежести, всяким разным культурным и масскультурным навеянные. Огромный, многослойный текст Елинек усечен до формата киносценария, по которому Эвридике удобно снимать свое феминистское кино. Или псевдофеминистское, учитывая, что «женский взгляд», превращающий Орфея в мизерного и карикатурного Нарцисса, которого камера вообще презрительно не замечает, ничем не лучше сексистского «мужского».


Сцена, как почти всегда, превращена у Митчелл в съемочную площадку. На нее можно и не смотреть. Там за тремя персонажами (Орфей, Эвридика и некто сопровождающий их в ад и обратно) носится целая армия операторов, звукооператоров, ассистентов и гримеров. Оттуда несется голос Эвридики – его записывает в установленной на сцене стеклянной студии актриса Штефани Айдт. Там – кухня, процесс, возня с камерами, кабелями, реквизитом. Даже змея, которую бросают под ноги Эвридике, – всего лишь кусок веревки, может разочаровать. В то время как на экране, где секс любовников в гримерной снят через стекло террариума с ползающей гадиной, она живая и много чего символизирует. Наверху – искусство. Чистый, стильный, черно-белый хоррор. Выношенная Эвридикой эстетская месть. Творчество как род предсмертной записки парню, который «не оценил».




Признаков, что кино это дежавю и крутится исключительно в голове писательницы, достаточно. Покрасневший палец на ноге Эвридика потирает еще до того, как ее кусает змея. В духе головоломок Дэвида Линча. В ад Эвридика и ее спутники спускаются на лифте (он находится где-то на минус 85-м), туда же везет их добрый старый «Жук», словно средства транспортировки позаимствованы из старого доброго «Орфея» Кокто.



Что выдает Эвридику с головой, так это две сцены, в которых все уже совсем как в кино. В одной она, как хичкоковская воровка, с решительным выражением лица удирает от Орфея на «Фольксвагене» в ад, как в новую жизнь. В другой, финальной, сидит в комнате, где уже ни мужа, ни лэптопа, ни окон, ни дверей, только стол, авторучка и нераспакованные пачки писчей бумаги. В тюрьме, но на свободе, изолированная, но не побежденная: у текстов и фильмов «женского пола», похоже, всегда хеппи-энд.



Источник: «Ведомости» , 2.11.2016,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.