Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

12.12.2016 | Колонка / Общество

Прием как прием

Они — персонажи, усиленно вгоняющие и, кажется, окончательно и бесповоротно вогнавшие сами себя в устойчивое состояние бесноватости.

То ли мы постепенно устаем удивляться, то ли они постепенно устают удивлять. Так или иначе, но следить за причудами и извивами дискурсивного поведения нынешней власти стало уже как-то совсем не интересно. Ощущение такое, что это самое дискурсивное поведение как-то уже устоялось, утопталось, вошло в гранитные берега, стало вполне предсказуемым и сходу узнаваемым, или, если пользоваться термином филологов-формалистов 20-х годов, автоматизировалось. Они не интересны. Интересны — да и то уже не очень — их ретрансляторы и толкователи.

В советские годы многословные летаргические речи коммунистических вождей тоже не были явно обращены непосредственно к трудящимся массам. Даром, что они лились из телевизионных экранов полный рабочий день, а потом еще повторялись в вечернее время. Трудящиеся массы просвещались посредством армии спецжрецов, обучаемых своему хитрому ремеслу на бесчисленных кафедрах марксизма-ленинизма.

Причем это происходило ступенчато. Многочасовой и абсолютно герметичный по форме и содержанию доклад Генерального секретаря сначала толковался в анонимных передовых статьях главных коммунистических газет, а сами эти статьи, тоже не баловавшие граждан повышенной внятностью и прозрачностью смысла, «на местах» разъяснялись бродячими лекторами из общества «Знание», иногда буквально на пальцах.
Сходство, причем очень существенное, между «деятелями» той эпохи и нынешней, в общем-то одно — и те, и другие не воспринимаются, да и не являются на самом деле субъектами высказывания, а являются их объектами. Они не «авторы». Они персонажи.

В искусстве, в литературе, в кино это явление имеет давнюю, почтенную традицию. Автор время от времени делегирует своим персонажам стихи, прозу, картины, музыкальные произведения. Достаточно вспомнить стихи капитана Лебядкина. Или роман о Понтии Пилате. Или стихи из романов «Дар» и «Лолита». Или «Рукопись, найденную в Сарагосе».

Атрибутируя собственные тексты придуманным им персонажам, автор как бы уклоняется от полной ответственности за них, отчуждает их от себя, придает этим текстам специфическую мерцательность.
Особенно интересно, а чаще курьезно это выглядит в тех случаях, когда по замыслу и воле автора его персонаж назначается «гениальным поэтом» или «гениальным художником».

Еще интереснее те случаи, когда автор сам на себя берет роль собственного персонажа. А то и собственного произведения, как это часто происходит в современном искусстве.

Но это ладно, это искусство, и об этом — отдельный разговор.

Советские коммунистические деятели тоже были персонажами. Все они — от генерального секретаря до диктора радио и телевидения тоже не были субъектами высказывания. Но они все даже и не делали вид, что они произносят свой собственный текст.

Их персонажность была по-своему честной и открытой. Уже хотя бы потому, что они произносили свои речи, не отрывая глаз от листка бумаги формата А4 с крупными буквами и заботливо проставленными ударениями.

Нынешние — тоже персонажи. Но другие.

Они — персонажи, усиленно вгоняющие и, кажется, окончательно и бесповоротно вогнавшие сами себя в устойчивое состояние бесноватости.

Они — персонажи какой-нибудь черной комедии, эксцентричные уроды, упивающиеся сладким, потому что совсем, как им кажется, безнаказанным, негодяйством, не генерирующие даже, а скорее бурно ретранслирующие и направляющие на все четыре стороны света сыгранную, но от этого не менее опасную ненависть.

Они — персонажи, возгоняющие до состояния скверно очищенной сивухи мутную брагу мракобесно-воинственной риторики, пропахшей кислой подвальной сыростью и застоялой чердачной пылью.

То, что они «в роли», совершенно очевидно. И чтобы заметить это, никакой особенной проницательности не требуется. А вот почему именно такие роли столь привлекательны для них, это вопрос действительно интересный.

В начале я уже упомянул о филологах «формальной школы». В той среде бытовало представление об искусстве вообще и о художественном методе отдельно взятого художника как о «сумме приемов».

И это довольно долгое время было или по крайней мере казалось продуктивным и удобным для описания. Причем не только описания фактов искусства, но и фактов социальной жизни.
Когда-нибудь бесстрастные исследователи нашей нынешней эпохи непременно скажут: «Вранье как прием». «Ненависть как прием». «Подлость как прием». И они, из своего далека наблюдающие за нашим причудливым временем, будут, разумеется, правы.

Разумеется, приемы, а что же еще. Хотя эти приемы уж как-то слишком подозрительно приближены к тому, что принято называть органикой.

Я живу не в будущем. Я живу в настоящем. В таком, какое оно есть. Я живу сейчас. И здесь. И я не нахожу в себе достаточной силы воображения, чтобы посмотреть на все это непредвзятыми глазами потомка.

Поэтому мне приходится говорить и упорно повторять: «Вранье как вранье». «Ненависть как ненависть». «Подлость как подлость». Что делать: бывают ситуации, когда вещи невозможно не называть их собственными именами.



Источник: inliberty. 19.06.2016,








Рекомендованные материалы



Режим дна…

Я когда-то понял и сформулировал для себя, что из всех типов художественных или литературных деятелей наименьшее мое доверие вызывают два, в каком-то смысле противоположные друг другу. Первые — это те, кто утверждает, будто бы они, условно говоря, пишут (рисуют, лепят, сооружают, играют, поют, снимают) исключительно «для себя». Вторые это те, которые — «для всех».


Блеск и нищета российской дипломатии

Это сущие цветочки по сравнению с прозвучавшими заявлениями о том, что Москве еще предстоит решить историческую проблему и объединить разделенный русский народ. Тот, кто произносил это, или не знал, или не смущался тем, что практически дословно цитирует Гитлера. Другой участник дискуссии вполне всерьез говорил, что России следует задуматься, какую политику проводить на территориях, которые будут присоединены в будущем.