Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

29.07.2016 | Театр

Другого дома у нас нет

Спектакль тель-авивского режиссера Яира Варди «Корзина культуры» размышляет об израильской идентичности

Спектакль Яира Варди «Корзина культуры» идет в Тель-Авиве на сцене театра «Тму-на», превращенной на этот раз во что-то вроде гостиной частного дома. В центре стоят два кресла для бесед, по углам – столы с компьютерами, за которыми сидят артисты, а зрители сидят где им заблагорассудится на подушках прямо на полу. Они такие же как и артисты участники разговора,  для которого все тут собрались. А разговор этот идет ни много ни мало об израильской и в какой-то степени еврейской идентичности, вопрос о которых в национальном государстве стоит достаточно остро.
Спектакль Варди выглядит как коллективное сочинение и в большой степени им является, поскольку очень большая часть его импровизируется на ходу и заранее не знаешь, куда уйдет рассуждение. А оно идет сразу в нескольких плоскостях, так что следить сложно и увлекательно.

Затравкой тут служат несколько диалогов из пьесы Теодора Герцля конца 19 века «Новое Гетто» между еврейкой и христианином, их играют артисты постарше. Но самое интересное – именно то, что возникает «здесь и сейчас» между публикой и пятью молодыми актерами. Каждый из них рано или поздно выходит к зрителям с личным признанием, большим монологом о том, кем он сам себя ощущает. Эти полу-исповеди, заготовленные заранее, определяют сюжет наших размышлений. Актриса Натали в растерянности: как говорить про историю страны? Вот перед нами старое видео: у Голды Меир факты так ловко складываются в ясный нарратив, а Натали в панике от множества противоречащих друг другу фактов. Любая версия, какую ни выберешь, заставит рассуждать в терминах «хороший - плохой», а делать это ей совершенно не хочется. Она рассказывает, что ее сестра-еврейка замужем за палестинским арабом и как понять, что теперь надо говорить об их детях, как им объяснить, что происходит?  Хореограф и танцор Ротем горячится: «Что такое национальная идентичность? Француз идентичен французу, но не бельгийцу или швейцарцу, говорящему по-французски? Хотя у них один язык, близкая история и они живут рядом. А француз только что иммигрировавший из Марокко более идентичен «подлинному» французу, чем бельгиец или швейцарец? Я отказываюсь принимать такую идентичность. Эта воображаемая цельность давно треснула, поэтому у нас есть с одной стороны - фундаменталисты и среди еврейских поселенцев и среди мусульман, а с другой -  арабские трансвеститы в  Яффо и транссексуалы в Тель-Авиве, а кроме того бедные африканские иммигранты и беженцы, у которых нет выбора, кроме как задыхаться в собственной культуре, языке, истории и менталитете. Вы можете сидеть в своей комнате целый день и смотреть на YouTube как сделать оригами жирафов, и ничто не соединит вас  "на национальном уровне" с  людьми на улице.  Культура сейчас радикально фрагментирована: каждый человек имеет дело со своим собственным полем интересов, которые он разделяет с людьми, которые могут быть на другой стороне земного шара. И именно поэтому я воспринимаю идею национальной идентичности как миску, полную лозунгов и клише, которые никак не помогают человеческой солидарности».

Название  "Корзина культуры" с одной стороны подразумевает набор услуг в области культуры, который закладывается в госбюджет, а с другой – тот культурный груз, который тащит каждый из нас. Артисты выходят на сцену с корзинками, под праздничную детскую песенку, которую поют в детских садах. Только корзинки пусты, а разговор о культурных ценностях, определяющих жизнь каждого, выглядит нервным и противоречивым.  Действие развивается в нескольких направлениях, чередуя мелкие эпизоды, каждый – по три минуты, которые отмечаются звонком таймера – говорить долго никому не дадут. Такая дробность дает представлению энергичный ритм и требует от зрителя такого же быстрого переключения, как и от актера. Элементов, кроме пьесы Герцля и заранее приготовленных монологов, есть еще четыре. Во-первых, актеры по очереди парами занимают кресла и обсуждают что-то важное, иногда споря очень горячо (тема задается, но выученного текста нет и обсуждение всякий раз может идти по-новому). Второе:  параллельно кто-то из актеров, сидящих у компьютеров, комментирует их разговор как бы в чате, который выводится на два экрана по бокам сцены.  Комментарий идет в весьма свободной форме, всерьез или издеваясь, сердясь, что плохо слышно или замечая, что актер с ногами залез в кресло, а там, между прочим, потом другие будут сидеть. Иронические комментарии снижают серьезность разговора, а это важно – невозможно же беспрерывно обсуждать что-то на высоком градусе. Причем, говорящие, ясное дело, комментариев не видят и, увлеченные спором, только вздрагивают от неожиданного хохота публики, читающей насмешливые реплики. Третье: еще один актер после  диалога высказывает свои, написанные только что, соображения на обсуждаемую тему. И четвертое:  актеры вызывают на диалог зрителей из зала – никто не отказывается и тоже очень интересно говорят. При мне, например, одна девушка на вопрос о том, что для нее Родина, ответила, что  это  язык, именно он заставляет ее в Израиле чувствовать себя дома. Мужчину постарше спрашивали об истории его семьи и он рассказывал о родне, выходцах из разных стран, спасшихся от Холокоста. Меня тоже позвали на диалог и спросили, когда я почувствовала, что политика имеет ко мне отношение. И  я вспомнила, как  в подростковом возрасте мама давала мне читать всякие сам- и тамиздатские книжки.

Джейсон, веселый провокатор, рассказывает в своем монологе: «Я родился в космополитском доме: отец из Британии, мать – марокканка из Канады. Я был трехъязычный мальчик с английским, французским и ивритом  в одном маленьком рту. Моя мать учила меня, что страна похожа на шляпу, вы всегда можете заменить ее и нет ничего хорошего в том, чтобы умереть за что-то. «Ты не коллектив, ты – индивидуальность», - это было частью моего образования. Я не пошел служить в армию (и значит я никогда не смогу работать на госслужбе) не из-за благородных политических причин - я просто не хотел встать в ряд уродливых униформ. Это моя история, мой личный путь.  Я не хочу быть среди проигравших. Я не хочу быть среди оккупантов. Я ненавижу ходить на демонстрации. Когда у нас сигналы тревоги, требуют уйти безопасное место,  я остаюсь  сидеть на диване.  Прилетай ракета прикончить меня прямо сейчас. Будь что будет. К черту все это. Потому что ничего нет хорошего в том, чтобы умереть за жестокий мир. Но еще хуже позволить страху завладеть тобой».
Темы обсуждают в довольно широком спектре, но так или иначе все они концентрируются вокруг Израиля и еврейства, причем и то, и другое вызывает у всех участников очень смешанные чувства. И это понятно – такая страна, что у всех корни разбросаны по всему миру, родители отца из Польши, матери – из Германии, отец из Йемена, мать – из Франции, несколько родных языков. Все хотят уехать и все всегда возвращаются, возмущаются политикой, раздражаются, чувствуют себя чужими, по многу лет проводят в других странах, где уже чувствуют себя евреями и понимают, что не могут врозь. Говорят про ощущение родины, про корни, про политику, про честь, ну и обо всем остальном по ходу – про деньги и еду, про женщин и мужчин, евреев и арабов, про армию и Биби. И даже песни поют, которые для актеров связаны с какими-то  трогательными воспоминаниями, а вокруг каждого из них собирается публика, подпевая хором – для нее эти песни тоже не пустой звук.

Яир Варди, режиссер, играющий в этом спектакле, тоже рассказывает о своем детстве, о том, как он всегда был нелепым толстым обжорой и еда была его способом борьбы с не устраивающей его действительностью. О том, как он уехал учиться в Германию, там нашел друзей и  был счастлив, но почему-то вернулся и вот теперь каждый вечер хочет купить билет обратно, но остается в Израиле, потому что только тут он дома и другого дома у него нет.

Рассуждения в этом спектакле могут быть сложнее или проще, но слушать их захватывающе интересно, поскольку это совсем не то, что ты ждешь услышать в стране, где патриотизм – не осуждаемое понятие, а наоборот, помогает выжить среди бесконечных войн. И вдруг ты слышишь  в размышлениях людей сплошные сомнения -  столько же в себе, сколько и в стране. Как, впрочем, и во всех остальных странах и в возможности взаимопонимания. И нельзя к ним не подключиться и не начать думать на ту же тему.

Источник: Israeli culture, 20.07.2016,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.