Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

10.12.2015 | Нешкольная история

Да вроде так все и должно быть… Часть 2

История спецпереселенки из Крыма по национальному признаку

публикация:

Стенгазета


Дора Ивановна: «В первый класс я пошла учиться в Желябовке, там была русская школа. Как же мне нравилось учиться! Дома все говорили на болгарском, а школа русская, но учителя были такие хорошие! И училась я очень хорошо, была отличница, хоть и уроки велись на русском языке, пусть он и был мне не родной язык. Я и сейчас думаю на болгарском. Прижму, прижму к себе букварь, такая я счастливая! Я букварь к Новому году в первом классе наизусть выучила, все картинки помнила.
А вот, когда мы бежали в татарскую деревню, осенью я пошла в школу, и снова это был 1 класс, уже в татарской школе. Преподавали на татарском языке, и учителя были татары. А я училась хорошо и в татарской школе. До сих пор помню стихи на татарском языке.

А было так: на празднике 1 Мая директор выступал на митинге, сказал в своей речи на трибуне, что школа работает очень хорошо, если даже русских учат на татарском языке на «отлично», и привел меня в пример. А еще в татарской деревне были свои татарские праздники. И в школе мне дали выучить стихи на татарском языке, которые я выучила хорошо, выразительно прочитала, все меня хвалили, а потом подарили кулек конфет и татарский платочек».

Очень трогательно слышать, как любила Дора Ивановна учиться, как она по-доброму отзывается об учителях, ей и сегодня доставляет удовольствие вспомнить о своих успехах в учебе, она с удовольствием шутит, вспоминая себя ребенком. А ее отличные оценки подтверждает, можно сказать, чудом сохранившийся документ – свидетельство об окончании семилетней школы на «отлично».
Опасающиеся высылки, родители Доры Ивановны, не могли вернуться домой, в Желябовку, но нельзя было оставаться и в татарской деревне – не стало работы. И снова семья меняет место жительства – теперь это немецкое село.

Дора Ивановна: «Немецкое село было богатым, красивым: дома добротные, каменные. У татар таких не было, домики были глинобитные, маленькие.

Немецкий колхоз находился в Калайском районе. Там нашлась работа для родителей: папа работал в поле, а мама поваром. Колхоз назывался «1040», это в честь того, что в стране уже было 1040 МТС (машинно – тракторные станции – авт.). Мы были в колхозе самые бедные. И жили мы в этом месте до самой войны.

Прошло лето, начался учебный год. И я снова пошла в школу, теперь уже немецкую школу. Меня «догнала» моя сестра Полина, мы стали учиться с нею вместе в одном классе. Уроки велись на немецком языке. Была и русская группа, где были русские, украинцы, белорусы. Занятия для них проводили во II смену. Я и здесь училась очень хорошо, очень старалась и 3 класса окончила на «отлично». В этом поселке дети учились до 3 класса. С 4 по 7 класс я училась в районном центре в русской школе. И в немецкой школе, и в семилетке были замечательные учителя!»
А потом сбылась ее мечта – она стала студенткой педагогического училища.

Дора Ивановна: «Поступила я без экзаменов! Замечательные, знающие были преподаватели, научили нас многому! Это были в основном «старые» учителя, они еще до Советской власти преподавали. Нам платили хорошую стипендию – 80 рублей, хорошо кормили. У педучилища было подсобное хозяйство – сад, огород, там выращивали овощи, фрукты. Все это шло нам в столовую. Стипендию я не тратила, копила, чтобы помочь оставшимся в колхозе «1040» родителям. Купила я за годы учебы папе костюм, маме кофту, Поле тоже что-то покупала из обновок. Студенты были очень дружные: русские, украинцы, греки, армяне, евреи. Здесь я научилась играть на скрипке, занималась спортом и была первая в училище по бегу на городских соревнованиях. И по всем предметам я училась на «отлично». Очень нравился мне немецкий язык, у нас сохранился документ об окончании педагогического училища, в нем одни отличные оценки».

Дора Ивановна: «Сдали мы все выпускные экзамены. Праздничный вечер был накануне 22 июня 1941 года. Душно, лето же, вышли мы из помещения на улицу, а в городе так пусто! Всем девушкам нравились моряки, в форме, бескозырках. Кое-где мелькнет моряк или офицер, почти никого нет из мужчин в форме. Куда все делись?
Мы гуляли по городу, А утром все узнали – война! Люди поняли это по грохоту, такой гул стоял! Это немецкие самолеты бомбили Севастополь. Что тут началось! Паника, начали грабить магазины, около них такая давка была! Даже страшно вспоминать!

Мы побежали в общежитие. Все были напуганы, понимали, что надо возвращаться домой, к родным, но как? Кто мог уехать – уехали. Поезда отменялись. И мне, и другим девочкам уехать не пришлось: поезд «Феодосия – Джанкой» отменили. И я, и две девушки еврейки, пошли домой пешком. Шли больше недели, голодные, испуганные, без денег. А такая жара стояла! Просили людей нас покормить, пустить переночевать. Так я оказалась в Желябовке, не дошла до родителей, идти одной было страшно, девочки-еврейки жили в другом месте. Они пошли в свою деревню. Даже не знаю, остались они живы или нет. Скорее всего, погибли, потому что потом, когда немцы пришли, евреев расстреливали. Сама я не видела, но все знали, что фашисты сгоняли евреев и расстреливали в противотанковых траншеях. Так я оказалась у дедушки с бабушкой в Желябовке, с ними и прожила всю войну.

Шла война, месяца два или больше прошло с начала войны, Крым немцы сразу не взяли. Красная Армия уходила, через Желябовку солдаты шли, такие все злые, голодные, уставшие. Плохо одеты, ноги в кровь стерты. Так все это страшно было видеть!
И вот наступила ночь, когда все стихло – нет наших, ушли. Такая тишина была! А утром в село вошли немцы. Первой проехала машина с фашистским флагом.

С ними на машине переводчик был, всех нас согнали на площадь, такой шум, волнение. И переводчик этот на плохом русском переводил то, что офицер говорил. Помню, как говорил переводчик, что раньше вы ходили в резиновых сапогах, а теперь будете в кожаных сапогах ходить…

Стали немцев по квартирам размещать. В нашем доме, из которого нас когда-то выгнали, был немецкий штаб, а мы жили рядом со штабом, в том старом доме, в какой нас выгнали при коллективизации. В войну вырубили наш сад на дрова, это сделали румыны. Немцы нас не обижали, только очень скупые были: голодно было, вот солдаты немецкие что-то едят, а дети смотрят, маленькие же, те ничего не давали поесть. Только потом, уже в конце войны у них тоже плохо со снабжением было, стали у нас продукты отбирать. Я думаю, что простые солдаты не хотели воевать, много было уже в возрасте солдат немецких. А через день после немцев пришли румыны, они в основном и были в Желябовке. Румыны отбирали все: вещи, продукты, часто попойки устраивали, с ними и женщины были.
Как мы жили? У нас была закопана бочка пшеницы, вот ею и питались. Но и огороды были, овощи, земля-то плодородная, все росло.

И был у нас комендант, немец пожилой, почти старик, ему было 72 года, он приехал сюда потому что думал, что после войны ему эту землю отдадут. Звали его барон фон Шак. Очень старался, чтобы все работали – в поле, на ферме. Соединили три бывших колхоза, остались и те, кто в них работал – и колхозники, и агроном. Привезли сельхозинвентарь, семена привозили. Сам фон Шак между бывшими колхозами ездил на двуколке. Он к людям хорошо относился, за работу платили.

Стали молодежь в Германию угонять. А рядом с нами жили старички, бабушка инвалид была, у них была внучка – девушка, они ее и воспитали. Плачут они, одна внучка, а ее угоняют в Германию. А я и вступилась за нее, немецкий-то я знала, выучила его, пока жила в немецком колхозе. И очень все люди, наши желябовские, просили: «Дора, говори, говори…» Пришлось мне заговорить по-немецки. Объясняю, что старики одни, никого, кроме внучки у них нет, а комендант очень обрадовался, когда узнал, что я немецкий знаю.
Говорит мне, будешь у меня переводчицей, а то наш переводчик плохо русский знает. А куда мне деваться? Я стала отказываться, говорить, что не смогу. А он мне, ничего, сможешь, научишься. Пришлось переводить, когда он требовал.

Раз был такой случай, заболели овцы на ферме, приехал начальник из города над этим комендантом, меня позвали тоже. Как он стал сердиться, кричать на меня, ногами затопал, когда я не могла перевести! А я разве знаю, как по-немецки о болезни овец рассказать, почему болят копытца у овец? Комендант за меня заступился тогда, сказал, что я не виновата.
Открыли немцы школу, все портреты Ленина, Сталина убрали, из учебников эти портреты вырвали. Меня позвали работать в школу, я же закончила педучилище.

А была в Желябовке до войны детская спецшкола, там такие боевые ребята были. Они попали в 4 класс, учителя местные никто не хотел их брать. Вот и дали мне этих ребят учить, я справлялась, они меня слушались, стали учиться.

Раз был такой случай: провела я урок, перемена, ребята на улицу побежали, тепло было. Я тоже вышла на крыльцо, смотрю, за деревом женщина прячется. Худенькая, в черное одета, меня к себе подзывает, подойдите на минуточку… Я к ней подошла, а она мне шепчет, ты с комендантом работаешь, помогай партизанам, им продукты нужны, им пропуска нужны. Тогда нельзя было без этих пропусков-разрешений из села выходить. О партизанах все мы, конечно, слышали. Но все было очень тайно, кто из села партизанам помогает? Кто вообще партизаны? Мы ничего об этом не знали. А где продукты взять? У нас самих есть почти нечего. И вот стала я помогать партизанам: комендант такой рассеянный был, я у него пропуска-разрешения стала воровать. А еще предупреждала, чтобы молодежь пряталась, когда в Германию должны были угонять. Пропуска отдавала этой женщине, а кто были партизаны, я не знала».

Из Интернета я узнала, что Желябовка была освобождена 13 апреля 1944 года.
Дора Ивановна: «А когда наши войска пришли, меня сразу арестовали, обвинили, что я помогала немцам. Держат меня в камере, в городе, на допросы вызывают. Со мной еще были женщины, их тоже обвиняли, что они немцам помогали.

Этих женщин на допросы и ночью вызывали, а меня только днем. И раз мне на допросе офицер с усмешкой такой говорит: «Как это ты сумела угодить и нашим, и вашим, сам Бог так людям не угождает…». Я тогда и не знала, из Желябовки люди приходили, за 25 километров, пешком шли, за меня просили, говорили, что я не виновата.

Продержали меня под арестом недели две. Потом повели под конвоем на вокзал, не знаю, куда ведут, что будут со мной делать. А там, на станции, уже все наши, болгары. Меня увидела моя сестра двоюродная, кричит мне: «Иди сюда, иди к нам…» Так я узнала, что всех болгар из Крыма выселяют. А у меня ничего нет с собой – ни одежды, ни обуви – в чем была, в том в вагоне и оказалась. Я и не знала, что в других вагонах были мои родители. Они ведь всю войну не знали, где я, жива ли».
Как свидетельствуют другие жители Крыма, было так: по сигналу красной ракеты в 5 часов утра 21 мая 1944 года военные, не объясняя причин, не давая людям время на сборы, грузили болгар на машины, везли на железнодорожные станции, где уже стояли приготовленные для отправки составы. Высланные попадали в разные места, в том числе и на Урал. Всего было выслано около 12 тысяч болгар, то есть все жившие в Крыму.

Дора Ивановна: «Было два состава, в котором нас, болгар, везли. Целых два месяца везли. Мы не знали, куда едем. Иногда останавливался поезд на станции или в поле, если на станции, то из вагонов кого-то забирали, часто семьи разделяли. Так, как потом мы узнали, папа оказался в Рыбинске Ярославской области, я на станции Половинка, поселок Углеуральский, а мама, бабушка – в Соликамске».

Я пыталась понять, почему разделяли семьи сосланных, причем так было не только по отношению к болгарам, точно так поступали и с немцами – трудоармейцами, кулаками. Вероятно, чтобы люди не думали о побеге на родину, не зная, где их близкие – дети, жены. Но как представить себе, что чувствовали несчастные родители, не зная, живы ли их дети, что с ними. Как тут не сойти с ума?

Окончание следует









Рекомендованные материалы


Стенгазета

Свои или чужие? Часть 3

Понятие «эвакуированные» для многих из местных было труднопроизносимым и часто в качестве «синонима» использовались слова «жиды», а в лучшем случае «москвичи». В ходе своего исследования я встретила и некоторые другие синонимы, употреблявшиеся местными жителями: «белая кость», «переселенцы», «беженцы» и даже «дезертиры».

Стенгазета

Свои или чужие? Часть 2

Большую же часть эвакуированных обеспечивали жильем за счет уплотнения местного населения. Натыкаемся в архиве на ранее неопубликованные документы: «При вселении в дома по уплотнению, отношение некоторых местных жителей было явно враждебное. Смотрели, как на приехавших из другого государства, которые нарочно приехали – мешать жить». Очень злое отношение.