Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.05.2015 | Колонка / Общество

У них и у нас

Единственный несокрушимый суверенитет - это суверенитет персональной памяти. И этот суверенитет никому не удастся не то что что нарушить, но даже и поколебать

Не буду я ничего говорить о разливанном казенном бесновании. Не буду я ничего говорить о том, как эпические масштабы крикливой пошлости конвертируются в зло, в огнеопасную ненависть, становящуюся едва ли не нормой общественной жизни. Что присвоение и чудовищное опошление и загаживание всего чужого - чужой земли, чужих достижений, чужой боли и скорби, чужой жертвенности, чужого социального, культурного, чувственного опыта - уже вроде бы не должно никого изумлять, а все равно изумляет. Изумляет, потому что мы живые.

Помните из детской книжки поэта Цветика, который рифмовал "палку" с "селедкой"?

Для человека, хотя бы поверхностно знакомого со стихосложением, всегда мучительны дурные рифмы.
Любители густо и неопрятно смешивать историю с мифом, реальные исторические факты и события с выдуманными, примерно так же, как "палку" и "селедку", кощунственно и подло рифмуют освободительную жертвенную войну семидесятилетней давности с недавним крымским гоп-стопом и прочими позорными художествами последнего времени. Мучительно бездарно, а потому и особенно кощунственно, рифмуют и таким образом как бы уравнивают в исторических правах настоящих фронтовиков из той, настоящей войны с разухабистой и крикливой шпаной, обмотанной полосатыми ленточками, как обматывают скотчем или обвязывают бечевкой рассыпающиеся ящики. Они ведь и правда думают, что степень патриотизма и глубина исторической памяти измеряются в погонных метрах двухцветной ткани.

Не хочу я об этом обо всем говорить. Это и так слишком понятно. Да и много уже сказано.

"У меня отняли праздник, - сказал мне недавно приятель, мой ровесник. - А ведь мой отец был фронтовик".

"Да ничего они не отняли, - говорю я ему. - И не могут. Потому что единственный несокрушимый суверенитет - это суверенитет персональной памяти. И этот суверенитет никому не удастся не то что что нарушить, но даже и поколебать".

Я не люблю говорить от имени поколения и не люблю, когда от имени поколения говорят другие. Говорение от имени коллектива - поколения, народа, профессионального сообщества, конфессии, пола - всегда отдает попыткой уклониться от персональной ответственности за собственные поступки или высказывания.

Но в данном случае, мне кажется, можно.
Нас, людей моего поколения, по крайней мере тех, чья память и чувство реальной истории не совсем растряслись на исторических и биографических кочках и буераках, с этой точной и пронзительной ноты сбить не удастся никому.

Мы не фронтовики, мы родились позже. Но мы дети фронтовиков.

И мы младшие братья и сестры тех, кого потом назвали "детьми войны". И это тоже особое поколение. Поколение полуголодных детей, никогда не забывавших звуки сирен, запах теплушек, вкус американской тушенки и, если повезет, хлеба с маргарином и сахарином. Это было поколение моего старшего брата, родившегося за три с половиной года до начала войны и всю свою жизнь, сколько я его помню, сохранявшего детскую привычку сгребать со скатерти или с клеенки в ладонь хлебные крошки.

А почти все взрослые мужчины в годы моего детства были фронтовики. Некоторые женщины - тоже. И они были молодыми тогда. Хотя мне-то, конечно, они казались пожилыми.

Звуки и запахи недавно закончившейся войны долго выветривались из атмосферы наступившего мира. Как видим, не вполне выветрились до сих пор, мутировав во что-то совсем не представимое в те годы.

Слово "война" произносилось повсеместно. "Это было еще до войны", "это было сразу после войны", "во время войны"... Важными и частыми словами были "фронт", "эвакуация", "карточки", "щель", "бомбоубежище". Моя мама закрывала уши, когда в кино раздавался звук сирены.

Слово "победа" звучало редко и ассоциировалось - у меня по крайней мере - скорее с автомобилем, чем с войной.
Сколько я себя помню, от этого праздника исходило неясное ощущение расщепленности, смутное чувство двусмысленности. Мне все время казалось, что в один и тот же день отмечаются вещи разные и даже не очень похожие друг на друга. Хотя и там, и там речь шла о победе, о войне, о доблести, о тяжелых лишениях и утратах. И там, и там. Но совсем разной была стилистика. Совсем разными были интонации.

Торопливо примостившиеся на краешках кухонных табуреток со стаканами в руках одноногий аккордеонист дядя Сережа, от которого я впервые услышал страшное и труднопроизносимое слово "Кенигсберг", золотозубая пьющая женщина Лариса, бывшая связистка, а в те дни кассирша в овощном магазине, и мой отец, вернувшийся с войны в звании майора и продолжавший носить форму до середины 53-го года, отмечали что-то одно, понятное только им и не требовавшее никаких слов. Они молча и сосредоточенно чокались своими стаканами, они совсем ничего не говорили, они одним махом, с характерным покрякиванием выпивали содержимое своих стаканов, скривившись, закусывали ломтиками торопливо порезанного черного хлеба с солью и так же молча, разве что слегка похлопав друг друга по плечам, расходились по своим насущным делам. День-то этот был будним тогда. А отец мой был совсем непьющим, кстати. Разве что раза четыре в год. В дни рождения родных. На Новый год. Ну, и в этот день само собой.

А радио и газеты праздновали вроде бы то же самое, но и что-то явно другое. Что-то совсем другое.

Утробные, с легкой вибрацией радиоголоса, торжественно и бережно произносившие имя Великого Полководца, заглушали и заменяли собой и без того негромко и неуверенно пульсирующий нравственный закон внутри нас. А необъятные, широкие, как "страна моя родная", густо осыпанные звездами груди маршалов, ослеплявшие нас со страниц "Огонька", как будто бы заслоняли собою звездное небо над головой.
Расщепление праздника на парадный и человеческий началось уже тогда. А с годами этот разрыв становился все глубже и глубже, постепенно превращаясь уже не в шов, не в разрыв, а, прямо скажем, в пропасть.

Но тогда, в годы блаженного детства, мне трудно было сделать выбор в пользу того или другого, он был сделан уже позже. Тогда я, пожалуй, предпочитал громкую нарядную музыку из репродуктора и парадные портреты из журналов совсем не нарядной и скучноватой с виду мизансцене с участием трех слишком привычных и слишком обыденных для меня молчавших людей, даром что среди них был и мой отец.

Но детство обычно проходит. Хотя, как мы видим, далеко не у всех.

Источник: "Грани.ру", 09.05.2015,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.