Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

16.06.2014 | Книги

Фарсы и аллегории

В Киеве вышло собрание сочинений Тимура Кибирова

Репутацию поэта зачастую делают первая слава и первые стихи. Боюсь, что большинство поклонников Тимура Кибирова узнали и запомнили его на волне шумных публикаций конца 80-х, так что Кибиров для них по сей день автор жизнеописания К.Ю. Черненко и стихов про то, как Л.С. Рубинштейн читает газету «Правда». Впрочем, те давние стихи про «энтропию» так с нами и остались, и очистительный пафос «Кара-Бараса» напоминает о том, прежнем:

С шестиярусной казармой,
с вошью, обглодавшей кость,
с голой площадью базарной,
с энтропией в полный рост!
С кибировскими поэмами конца 1980-х неизменно ассоциировался вошедший тогда в моду и едва ли не все живое поглотивший термин «постмодернизм».

Как всякая расхожая бирка, он в известный момент стал означать слишком многое, чтоб означать вообще что-нибудь. Но в случае Кибирова он предполагал вещь вполне очевидную: сознательную апелляцию к поэтической традиции, - не к какой бы то ни было определенной, будь то акмеизм, футуризм или любой другой исторический «–изм», но ко всему корпусу русской поэзии, от Ломоносова до Маяковского и от Державина до Лебедева-Кумача. И казалось, что постмодернизм злополучный означает именно это: отмену всех и всяческих иерархий, уравнение в правах и неизбирательную тотальность цитаты. В таком определении был некоторый смысл, хотя теперь понятно, что с тем же успехом в «постмодернизме» можно заподозрить собственно механизм канонизации, который заставляет нас помнить и первый звук Хотинской оды, и «Стихи о советском паспорте», и «Подмосковные вечера». А Кибиров – поэт канонический, и не потому, что войдет в хрестоматии (а он войдет в хрестоматии), но по причине абсолютной последовательности формы и содержания: выбору канона как поэтического материала и консервативной верности традиционным нормам и правилам.
Этот ценностный традиционализм в обойме со старомодным морализаторством Сергей Гандлевский однажды назвал «антиромантическим пафосом»,

заметив, что пафос и «подростковый пыл» в свое время выделяли Кибирова из холодного круга модников-постмодернистов, «делали Кибирова Кибировым». Пафос (или «пафосность») это как бы «некомильфо», не совсем прилично: люди в большинстве своем стесняются излишней горячности, она делает их смешными, и редко кто способен позволить себе такую роскошь – быть смешным. Наверное, это та безоглядность, которую и может себе позволить «артист в силе». Пугливая аккуратность выдает дилетанта, а старательное словесное щегольство – пошляка. Кибировская горячность выдает себя избытком мастерства: кажущейся небрежностью, сбивчивостью и «постановочными» проговорками.
С горячностью, надо думать, связана еще одна особенность кибировской поэтики: пресловутый «километраж». Его «длинноты» продиктованы не установкой на непрерывность речи, как, скажем, у Бродского, но именно этим желанием выговориться, сказать все, что должно быть сказано. Я повторю общее место, если скажу, что Кибиров поэт «эпический», что единица стиховой речи для него – поэма, что он мыслит «книгами», наконец. Но такой «эпос» всерьез отличается от традиционной поэмы, - приблизительно как «Руслан и Людмила» отличались от эпического репертуара предромантизма, от богатырских сказок (romantisches Heldengedicht) и чувствительных description. Кибировские поэмы в принципе не укладываются в образцовые жанровые матрицы, они даже не иронические упражнения в «давнем роде», как это было с эпистолой или эклогой в сборниках конца 80-х.
Последние поэмы Кибирова сродни мистерии.

Кажется, по жанру они ближе всего к «Двенадцати» Блока, - поэме гротесковой и «дисгармонической», которая изначально мыслилась как пьеса. Вообще, если возможно говорить о «полижанровости» (как говорят о полиметричности), то лирико-драматический эпос Кибирова соединяет в себе все твердые и свободные, традиционные и новейшие формы – от сонета до e-mail’а, и от ноэля до «рекламной паузы». Его генетическая связь с московским концептуализмом, течением, по преимуществу, художественным, - более всего заметна не в интерпретационных «подсказках», а в монтажных приемах. Каждая его «книга» - коллаж, соединение разных техник, причем изощренные словесные узоры (с визуальной интенцией) вместе с драматическими моралите заставляют вспомнить барочные представления. А включение в эту барочную драму неологических «артефактов», вроде все тех же рекламных заставок, слоганов, условных e-mail’ов и смс-ок, - не столько реставрация архаики, но скорее, memento mori, пластиковая метка нашей гордой цивилизации офисов и гаджетов, изначально ветхой, чтоб ни сказать – скудельной. Обилие эпиграфов и прочих «рамочных» элементов тоже отчасти дань коллажным техникам и барочным излишествам, хотя смысл этой изощренной и, местами, громоздкой конструкции не только в этом.
Кибиров – чемпион по количеству (да и качеству) эпиграфов, из его эпиграфов можно (или даже нужно) собрать антологию, и это будет отличная антология.

Не хуже «Чтеца-декламатора», - самой успешной и тиражной из русских антологий, и мы вовсе неслучайно встречаем ее на этих страницах: в «Покойных старухах», в списке «влиятельных» книг, вперемешку с Гейне, Надсоном и Александром Блоком.
В последнем киевском собрании – три книги (что следует из названия), и в том, что они представлены под одной обложкой, есть своя логика. Вообще, в том, как Тимур Кибиров собирает свои книги, в самой их последовательности есть очевидная прививка Серебряного века. – Поэтический путь, задаваемый «книгами стихов», собственно «история лирического героя» или «роман в стихотворных книгах», прежде всего, должен напомнить о Блоке. Впрочем, это еще одно общее место «кибировской» критики: отсылки на Блока самим автором подсказаны, да и вообще нет ничего скучнее узнавания очевидных цитат, хождения по вытоптанным тропинкам, усеянным «флажками» и «стрелочками», всей этой «интерпретации интерпретаторов». – Университетские слависты любят постмодернистов, те охотно играют «в поддавки», что, на самом деле, должно настораживать, но почему-то не настораживает. Но, как бы то ни было,
отношения с Блоком это отдельный сюжет, он прослеживается на протяжении всей истории кибировских книг, и эта новая – не исключение.

Открывается она «Кара-Барасом» с «посвящением» на первой странице, где блоковское прощание с Пушкинским домом задает тон и «бросает тень» на следующие затем шутливые пушкинские парафразы:
«Ибо что ж менять привычки / в час последней переклички, / уходя в ночную тьму!».
«Кара-Барас» это «детская книга», одна из немногих «сердитых детских книг», где воспитательный пафос как нельзя более соответствует установке, поэтому так красноречиво там указание на «Мойдодыра» с его устыжающим рефреном. И, наверное, здесь уместно вспомнить признание самого Чуковского: «Чуждаюсь ли я тенденции в своих детских книгах? Нисколько! Например, тенденция „Мойдодыра“ — страстный призыв маленьких к чистоте, к умыванию. Думаю, что в стране, где еще так недавно про всякого чистящего зубы, говорили, „гы, гы, видать, что жид!“ эта тенденция стоит всех остальных. Я знаю сотни случаев, где „Мойдодыр“ сыграл роль наркомздрава…».
«Кара-Барас» - тоже поэма «с тенденцией», с сокрушительными инвективами и саркастическими инфинитивами. Инфинитивы, кстати сказать, завершаются опять же – блоковским парафразом, - буквально «монетизирующим» исходный сантимент:
Зачищать
Монетизировать и растаможить
Зажигать
Бесстыдно, непробудно –
И не такой еще, моя Россия,
Бывала ты, не падая в цене!

Но, если забыть о «Мойдодыре», - «Кара-Барас» - аллегорическое представление, вернее, аллегорический балет с разухабистыми плясками Эроса-Танатоса, залихватский раешник с лирическим «Эпилогом», который по тону и по смыслу предвещает следующую книгу поэм, а по святочному сюжету – со спасительным приходом Отца и волшебным ароматом морозных мандаринов – перекликается с кодой, рождественской мистерией «Ночь перед и после Рождества», и фактически «закольцовывает» все собрание.
И коль уж зашла речь о композиции, то вторая и центральная книга «Три поэмы» дает возможность оценить «троичную» структуру этого собрания, где в «Трех книгах» спрятаны «Три поэмы», а в «трех поэмах» – история о «трех старухах», строфически оформленная проза, по сути «роман воспитания» (по контрасту с «воспитательной поэмой» «Кара-Барас»).

Метрически выделенная поэма о «покойных старухах» в известном смысле рассказ о рождении поэта, о том, «как начинают жить стихом». Ключевой момент здесь – наследство: «четыре книги из выморочного имущества Монашки». Первые три – уже помянутые здесь Гейне, Надсон и «Чтец-декламатор». И наконец:

«...Четвертая книжка в скромненьком учпедгизовском переплете, без всяких ятей и еров, и никакой цензурою не дозволенная.
"Александр Блок. Избранное".
"В эту минуту показалось ему, что мертвая насмешливо взглянула на него, прищуривая один глаз"».

Эпиграф, кстати говоря, как и ключевая цитата, из «роковой» пушкинской повести о «трех картах».
Третья и последняя книга этого собрания называется «См. выше». Здесь совсем недавние стихи: непривычно короткие, в непривычном жанре - «пейзажная лирика», со слишком обыденным, немистериальным отнюдь сюжетом – прогулки в парке.
Но ближе к финалу в полном соответствии с заголовком нарастают высокие ноты,

и вот уже «…Цецилия святая, / Посредством Генделя взывая, / Зовет меня куда-то вверх!», и нестройные песнопенья разрешаются святочным «синопсисом». Пейзажный сюжет проходит годовой цикл и разрешается весною. И пусть подтаявший снег обнажает всю грязь и непотребство, но как в той сердитой детской сказке «с тенденцией», - это «чистой воды торжество». И бурное теченье весенней воды уподоблено все той же музыке: «Снова музыка пенится, и пузырится, и хлещет. / Только в свете весны даже это не так уж зловеще».









Рекомендованные материалы


Стенгазета
05.06.2020
Книги

Геронтофилия де Сада

Французский кинорежиссер Ален Гироди, долгие годы известный только в узком кругу синефилов-интеллектуалов прославился гей-хоррором «Незнакомец у озера», а через год после показа картины в Каннах опубликовал роман «Здесь начинается ночь». Книга стала своеобразным дополнением к фильму.

Стенгазета
27.05.2020
Книги

Бога в небе не видал

На первой странице “Первого человека на земле” дети смотрят на небо. Мальчика зовут Юра. Тот самый Юра, который совершил знаменитый виток вокруг Земли 12 апреля 1961 года. Из-за правовых проблем всем известная фамилия главного героя ни разу не упоминается. К тому же, со временем становится понятно - это история не совсем о том Юрии, которого знает каждый житель нашей планеты.