Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

25.06.2014 | Театр

Вначале был цемент

Фестиваль Theatertreffen в Берлине открылся спектаклем «Цемент» по Федору Гладкову




На фестивале Theatertreffen в этом году несколько хитов — Tauberbach бельгийского хореографа Алана Плателя, «Без названия» берлинского режиссера Херберта Фритша, новые спектакли Алвиса Херманиса из Цюриха и Франка Касторфа из Мюнхена. Но главное событие, так называемый фокус фестиваля — ретроспектива одного из ведущих режиссеров Германии Димитра Гочева, ушедшего из жизни осенью 2013 г. Показанный на открытии и попавший в десятку лучших «Цемент» по пьесе Хайнера Мюллера и роману Федора Гладкова — последняя работа Гочева в Residenztheater Мюнхена.
Три старые вещи режиссера в берлинском Deutsche Theater, тоже включенные в программу, плюс фильм о нем дают понять, какого мощного манипулятора актерскими и зрительскими энергиями потерял в лице болгарина немецкий театр.

У Гочева, часто выбиравшего в соавторы Хайнера Мюллера, голос, телесная экспрессия, крик, физическое усилие значат не меньше, если не больше, чем содержание самого текста. «Мой язык — язык тела», — говорит Гочев в фильме и на вопрос интервьюера, а не слово ли было в начале театра, решительно отвечает «нет». В композиции 2011 г. для Deutsche Theater Verkommenes Ufer… — трех соло по текстам Хайнера Мюллера — актеры в опасной близости от зрителя играют с тяжелой металлической штангой — сидящие в зале инстинктивно пригибают головы. Глыбы мюллеровского текста, кажется, весят не меньше и выдерживать их не легче: ни на что другое отвлечься на пустой сцене нельзя. Только текст, голос и тело как объект трансформации.

Словесными глыбами ворочают и чумазые персонажи «Цемента», пьесы о постромантической фазе Октябрьской революции, перешедшей в стадию острой идеологической паранойи, как болезнь скрутившей тело активистки женотдела Даши. Бибиана Биглау, замотанная в мужскую шинель, смотрит, говорит и двигается как зомби. Но ее хромота еще и отсыл к мифологическому плану пьесы. Историями Медеи, Геракла или Прометея, так подсевшего кормить печенью орлов, что ему и свободы уже не хотелось, прослаивает действие самый трогательный персонаж — Нюрка, умершая от голода дочь Даши и вернувшегося с фронта поднимать цементный завод Глеба Чумалова. Актриса Валерия Чепланова комментирует мифы наивной, как для неграмотных, пантомимой и временами поет по-русски.

Нюрка не столько персонаж, сколько оставшийся от нее голос. Без Чеплановой, ее лепета, воплей, скоростных, как пулеметная лента, монологов, протяжных «плачей» и жестких зонгов спектакль лишился бы своей душераздирающей интонации. Натурализму Гочева, актеры которого всерьез рвут связки и разбивают коленки в кровь, он сообщает метафизический объем. Пространство утопии становится осязаемо нежилым. Тут тени, голоса, призраки, тщетно пытающиеся обрести плоть, — как Даша, неуклюже бросающаяся в объятия Глеба, который у Себастиана Бломберга пышет особо вульгарным мужским здоровьем. Но и он не жилец. У Гочева метафорой добровольного рабства, добровольного пути в ад, к несчастью и мукам сизифова труда становится камень, который с грохотом перекатывает по сцене Глеб. Сначала, вернувшись с Гражданской, — с усилием, неуклюже, как тяжелую ношу. В финале — споро, технично, задавая ритм производственному шоу с участием пролетариев, гоняющих туда-сюда по наклонной сцене свои булыжники. Сексуальная энергия Даши и Глеба, трансформированная в производственную, — главный компонент в центрифуге, где новый мир замешивают из пота (он до блеска полирует перепачканные грязью тела), крови и цементной муки. В финале, когда Глеб развеивает ее по сцене прямо из мешка, кажется, что это не строительный материал, а человеческий прах. Подобным образом производственное помещение, покрытое по воле сценографа Эцио Тофолутти налетом многовековой пыли, превращается в склеп, где похоронены мечты и утопии.

Силуэт простого человеческого счастья возникает в спектакле как нечто трогательное, но недостижимое, как то благое намерение, что заставляет людей снова и снова мостить дорогу в ад. Появляется в виде неуклюжих, как детские рисунки, граффити, которыми актеры испещряют сцену — дом с трубой, птички, корявый забор, — и исчезает. Похоже, сегодня никто не спросил бы Гочева, как осенью 2013-го, к чему он вспоминает все эти ужасы.



Источник: «Ведомости» от 12.05.2014,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
16.10.2019
Театр

Знак тишины

Самый русский герой, Иван-дурак, отправляется за правдой в путешествие-испытание. Его нескончаемая дорога – узкая длинная игровая площадка, на обочинах которой расположились зрители. Череда эпизодов-встреч с героями русских мифов превращается в хоровод человеческих характеров. Вместо давно заштампованных сказочных образов автор показывает живых людей.

02.08.2019
Театр

Семь из двадцати двух

Чеховский фестиваль – один из самых длинных у нас, нечего и надеяться увидеть все. Так что сначала составляешь список самого желанного, а потом высчитываешь, на что попасть действительно удастся. У меня получилось семь спектаклей.