Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

28.12.2012 | Театр

В паноптикуме

Новый спектакль Кристофа Марталера в берлинском театре Фольксбюне

Сюжет пьесы «Вера, любовь, надежда», по которой Кристоф Марталер поставил спектакль в берлинском Фольксбюне, весьма драматичен. Ее героиня – молодая девушка, которая никак не может наладить свою жизнь: денег нет и не предвидятся,  дурацкое нижнее белье, которым она пытается торговать, как коммивояжер – не продается, хотя у дамочек пошустрее товар расходится бойко.  Штрафы нечем отдавать, чиновник, который хотел было помочь, оказывается, принял ее за дочь начальника, и теперь зол на героиню за свою ошибку, возлюбленный полицейский, бросил ее, как только запахло жареным. Выход один – головой в воду. В этой  пьесе австрийца Эдена фон Хорвата  безнадежность и безысходность экономического кризиса 30-х годов ХХ века в Германии выглядят вполне узнаваемо. В традиционном театре она бы  приобрела вид  спектакля заунывно-мрачного, по крайней мере так себе ее представляешь на сцене. Но мало кто так далек от очевидных решений, как парадоксалист Марталер.

В его постановке «Вера, любовь, надежда» превращается в саркастический парад уродов, для которых нет ни веры, ни надежды, ни любви. Молоденькая героиня с самого начала раздваивается – получаются две параллельные похожие, но не идентичные истории, каждая из которых только подтверждает правило – одиночество среди паноптикума глупости и равнодушия обывателей. Вот героиня А хлопочет вокруг своего немолодого любовника, он лежит в кровати, а она бегает вокруг «подай-принеси». И тут – раз! – от стены откидным столиком отделяется вторая кровать, а на ней уже воркуют героиня Б с молодым любовником, они смеются, целуются – расклад отношений совсем другой. Но когда в дом к парочкам является карающее начальство, оба мужчины тут же покидают своих подруг: старший спокойнее (мол, извини – обстоятельства!), младший – со слезами. Но какая, в сущности, разница?

Марталер организует свой насмешливый мир с точностью умного наблюдателя (чего стоят все эти семенящие дамочки, велеречивое начальство, сластолюбивые толстяки), и в то же время очень условно – как балет. Даже буквально – сцена первого ухаживания полицейского за героиней рядом с железным турникетом у входа в участок идет под неостановимый хохот зала, и выглядит как экзерсисы балерин у балетного «станка»: корпус  клонится влево и вправо, ножка с вытянутым носком вперед-назад. А между тем, персонажи еще и поют, а дирижер, управляющий не оркестром, а действием из оркестровой ямы, кажется постепенно сходит с ума.  Но насмешливая интонация этого дикого мюзикла нас не обманет, как бы мы ни хохотали: история-то все равно грустная. И в финале, когда отчаявшаяся героиня утопилась где-то за сценой, Марталер превращает трагедию в абсурд,  устраивая перед зрителем настоящий цирк. После того, как полицейский принес мокрую утопленницу А в участок и положил на пол перед теми, чье равнодушие ее убило, он идет за утопленницей Б. И, не останавливаясь, бежит за третьей. Так он продолжает бегать туда-сюда и, запыхавшись, выкладывать на авансцене новые и новые мокрые тела девушек, будто иллюстрируя черный анекдот: «Вы будете смеяться, но Сарочка тоже умерла». Персонажи замирают в изумлении, а зал  буквально киснет от хохота. Но от истории никуда не деться – этот паноптикум уморил всех.











Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.