Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

02.11.2012 | Колонка / Общество

Я здесь

В наши дни с заметной частотой разные люди повели разговоры, объединенные общим грифом "пора валить".

Шекспировскому Шестьдесят шестому сонету уже бог знает сколько лет, а звучит он все как новенький. А это потому, что текущая жизнь нам "подбрасывает" все новые и новые свидетельства его вечной правоты. И ведь точно же, ведь и правда невыносимо "наблюдать, как наглость лезет в свет... и знать, что ходу совершенствам нет, и видеть мощь у немощи в плену, и вспоминать, что мысли замкнут рот, и разум сносит глупости хулу".

Этот пастернаковский перевод великого сонета я снова вспомнил потому, что в наши дни с заметной частотой и повышенной эмоциональностью разные люди повели разговоры, объединенные общим грифом "пора валить".

Это все, причем в более крупном масштабе, было и в середине 70-х, когда в каждой компании, где мне приходилось проводить время, говорили именно об этом. Много говорили. Горячо, страстно, иногда ссорясь, иногда ссорясь серьезно. И очень многие "свалили". И мы их провожали. Провожали трагедийно, то есть навсегда. Провожали туда, откуда, как тогда было АБСОЛЮТНО известно, НИКТО НЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ.

Я и сам обдумывал, серьезно обдумывал возможность этого рокового шага. И мне время от времени снились сны о том, как я оказываюсь вдруг посреди, допустим, какого-нибудь условного Лондона или Западного Берлина, сновиденческие декорации которых я сколько-то лет спустя обрел возможность сверить с непосредственными реальными впечатлениями. Ничего, между прочим, общего. Впрочем, неправда. Общим было распиравшее изнутри ощущение личной телесной и душевной свободы. Это я в своих снах предугадал. Да и не так уж и сложно это было, прямо скажем.

Но я остался тогда. Это решение я пытался объяснять себе и другим самыми разнообразными причинами, начиная с личных и семейных (пожилые родители, а затем - их могилы) и кончая культурными, то есть физической невозможностью покинуть пространство обитания родного языка, привязанность к которому я ощущал и продолжаю ощущать с необычайной силой. Я остался. И об этом ни разу не пожалел.

Однажды один из друзей, принявших решение покинуть эти пределы, спросил меня в лоб: "Что ты вообще здесь делаешь? И что будешь делать? Ты что, не видишь, что ли, что..." - и так далее. Как это не вижу? Не хуже вас вижу. Но ответил я не так. Сначала я ответил цитатой из популярного тогда анекдота. Я сказал: "Живу я здесь".

Мне показалось это достаточно убедительным. Мне, но не собеседнику. "И только?" - спросил он. "Нет, не только", - сказал я. Потом минутку подумал и неожиданно для себя самого я добавил, цитируя поэта Всеволода Некрасова: "Живу и вижу". А потом добавил еще: "И свидетельствую".

Сказал я это случайно, но чем дольше я "живу и вижу" здесь и теперь, тем большим числом непустых значений загружается в моем понимании слово "свидетельствование". Я не люблю слишком пышного и нескромного по отношению к себе самому слова "миссия", но другого не нахожу. Да, свидетельствование - это такая миссия, что поделаешь. Ну, хорошо, не миссия - род занятий. Так лучше. А еще я знаю, что ничей частный опыт не универсален, но иногда бывает поучительным.

Да, свидетельствование. Да, важно знать и понимать, что многие универсальные, казалось бы, категории понимаются в этих наших местах не так, как во взрослом мире.

Как объяснить некоторые кажущиеся более чем экзотическими особенности здешней общественной и политической жизни, если не понять, что так называемое массовое сознание, как и прежде, базируется на нескольких очень простых схемах. Например на той, что своего ничего нет, а чужое страшно раздражает.

Прежде я считал, что причудливейшие представления о загранице основаны на тотальной информационной закрытости. Что, мол, если бы съездили хоть куда-нибудь или хотя бы хоть что-нибудь человеческое прочитали, то и прозрели бы как миленькие.

Так нет же: вот и информация вся под рукой, да и съездили некоторые туда-сюда, а сужденья по-прежнему черпают из забытых газет, а проще сказать, из все того же колхозного радиоузла, принявшего в наши дни всеохватный масштаб.

Эти гротескные, но вовсе не безвредные колхозники, свято убежденные в том, что исконно русский фрукт апельсин был выведен в их колхозе великим агрономом Мичуриным, успешно скрестившим антоновку с кормовой свеклой, и есть, собственно, социальная база здешней уркаганской власти.

Как объяснить многие вещи любознательному, но простодушному наблюдателю, не объяснив того, что обитая в государстве, где постепенно законодательно закрепляются различные дикарские поверья и предания, где вера в сглаз, в порчу, в банного, лешего и домового не только радостно поощряется верховными жрецами, но и бдительно охраняется следственно-судебными институтами, необходимо все время быть начеку, чтобы случайно не присесть на какой-нибудь священный пенек, не прикоснуться невзначай к какой-нибудь тотемной зверушке или не разбудить громким пением какого-нибудь раздражительного духа.

Свидетельствование, да. Но не только.

Когда-то, еще в упомянутые семидесятые, я раздумывал о том, какие обстоятельства все-таки могут заставить меня уехать, и решил для себя, что это может произойти только в одном из двух случаев. Первый - это изгнание, то есть решение, которое принимаю не я. А второй - это реальная угроза жизни. До тех пор, пока нет ни того, ни другого, я здесь.

Я здесь и буду здесь, пока здесь будет хотя бы несколько человек, с которыми мне не скучно разговаривать, с которыми мне весело и содержательно сидеть за одним столом, вместе с которыми мне не стыдно и не страшно пройтись по улицам родного города или "посметь выйти на площадь".

Пока будет здесь сколько-то человек, для которых важно и значимо мое здесь присутствие, я здесь и буду. Потому что эти люди, о которых я говорю, и есть, собственно, моя страна, как бы она ни называлась в разные годы своей и даже моей жизни. Потому что если я возьму и "измучась всем" все-таки приму тягостное решение, то "другу трудно будет без меня". Я здесь.  



Источник: "Грани.ру", 31.10.2012,








Рекомендованные материалы



Высокие процентные отношения

Заранее, чтобы не томить уважаемую публику, скажу, что по результатам опроса постоянно действующий президент стал моральным авторитетом примерно для трети опрошенных, а, допустим, тоже не бездействующий патриарх Кирилл набрал что-то около одного процента.


Смысл российской демократии

Когда-то считалось, что демократия – это в том числе и право граждан на выбор. Разные политические партии, выпрыгивая из собственных штанов, старались понравиться избирателю, строили ему глазки, клялись в любви до гроба, обещали, если что, жениться. В общем, занимались черт знает чем, какой-то бессмысленной и к тому же затратной ерундой. Во многих странах, как это ни прискорбно, занимаются этим до сих пор. Ну, что взять с отсталых!