Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

12.12.2011 | Театр

Сиротская любовь

Жоэль Помра поставил «Золушку» в парижском театре «Одеон»

«Золушка» Жоэля Помра, которую играют в парижском «Одеоне», — одна из самых успешных премьер этого театра за последнее время. В немаленький зал расположенного вдали от центра «Ателье Бертье» билетов достать невозможно даже очень заранее, критика рассыпается в восторгах, а на спектакле, рассчитанном «на всех от восьми лет», — детей в лучшем случае четверть зала, прочие — взрослые театралы.

Москвичам не надо объяснять, кто такой Помра, мрачно-тревожные постановки этого французского драматурга и режиссера мы видели не раз. Да и его страшноватые детские спектакли нам тоже знакомы: от печальной «Красной шапочки» из театра Бретиньи, рассказывающей о детском одиночестве и вине взрослых (история с волком была недвусмысленно трактована как сексуальное насилие), до «Пиноккио», поставленного в московском театре «Практика», где речь уже шла об ответственности детей, в частности, за своих стареющих родителей. Новостью для нас скорее стало то, что обычно беспросветный «театр детской скорби» Помра оказывается очень остроумным, и публика без конца смеется. Хотя, в сущности, это грустная история.

Речь идет об «очень молоденькой девушке», так ее тут и называет «закадровый» голос, который, похоже, принадлежит самой героине, только выросшей и вспоминающей все, что с ней в юности произошло, ровным тоном, будто зачитывая чужую историю болезни. Вообще-то девушку зовут Сандра, и кличка Сандрийон (то есть Золушка), которую ей дали сестры, — скорее насмешливое производное от имени. Современная версия Помра выглядит так: когда Сандра (Дебора Руах) была маленькой, ее мать, лежа на смертном одре, пыталась дочери что-то сказать. Но слов ее девочка не разобрала и с тех пор, мучаясь чувством вины, дала самой себе обет никогда маму не забывать и думать о ней постоянно. Для чего включила в наручных часах напоминающий будильник, звонящий каждые несколько минут.

Худенькая черноволосая Сандра, похожая на Анну Франк, — истова и не умеет лукавить. Она — источник проблем для немолодого интеллигентного папы, быстренько прибранного к рукам горластой толстухой-блондинкой с двумя великовозрастными дочерьми. Со своим постоянно звонящим будильником, желанием всем и каждому рассказывать о маме и показывать ее фотографии, Сандра кажется странной, даже ненормальной. А еще пугает радостной готовностью хвататься за самую отвратительную работу, которую предлагает ей мачеха, — например, собирать трупики птиц, разбившихся о стекла дома, или прочищать унитазы. Похоже, это наказание, которое девочка назначила себе за то, что все-таки не получается думать о маме ежесекундно.

Как и прежде, рассеянный свет Эрика Суае, постоянного художника Помра, скрадывает детали и превращает героев на пустой сцене в призраки путешественников среди темноты. Теперь к этой мрачноватой картине прибавляются многочисленные видео и отражения героев в стеклянных стенах, что делает спектакль еще более отрешенным от быта и сказочным, несмотря на всю современность происходящих в нем событий. Тут сестры, увидев короля, принимаются фотографировать его мобильниками, унитазы взрываются, заливая героиню нечистотами, а раздраженная фея появляется из упавшего шкафа, с руганью: «Дерьмо!» Немолодая женщина, считающая, что хватит девочке страдать, надо иногда и на дискотеку сходить, пытается наколдовать неловкому подростку в грубых ботинках красивое платье, для чего запихивает Сандру в какой-то прибор с разноцветными лампочками, напоминающий аттракцион из луна-парка. Но, хотя что-то грохочет и валит едкий дым, волшебство идет туго, и «очень молоденькая девушка» раз за разом выскакивает из аппарата то в неуместном костюмчике чирлидерши, а то и вовсе в виде карнавальной толстой овцы.

Режиссер выворачивает наизнанку классическую сказку, развенчивает ее как набор штампов и смеется даже над ее главным, любимым трюком: в его версии туфельку теряет не Золушка, а мачеха, с плачем убегающая из дворца. Но ее обувь никому не нужна. Толстуха в пышном белом платье-безе почему-то решила, что принц влюблен именно в нее, она терзает его признаниями и в конце концов изгнана с бала. Мачеху жалко. А Сандре туфельки впору, но зато сам принц, желая хоть что-то подарить незнакомке, снимает с ноги ботинок и отдает ей как сувенир.

Развенчаны волшебные детали, но сама история любви никуда не девается. Одинокая девочка с большими комплексами (на видео она внимательно рассматривает в зеркале свое лицо, ужасаясь, что ухо растет прямо на глазах) случайно сталкивается в предбаннике бала-дискотеки с таким же закомплексованным толстым мальчиком-принцем. Они разговаривают буквально две минуты и, поняв свое сходство, разбегаются. Не оттого, что им что-то мешает, а именно как влюбленные подростки, которые хотят расстаться, чтобы поскорее начать мечтать друг о друге. И когда они так же случайно, но с тайной надеждой увидеть друг друга, встречаются на втором балу, принц тут же, захлебнувшись слезами, принимается рассказывать Сандре о своей умершей маме. И она обнимает его, чтобы вместе поплакать о своем сиротстве. Пожалеть друг друга и вырасти.

В финале выросшая Золушка снова видит себя у постели умирающей матери. Теперь она может разобрать ее последние слова. А униженная мачеха с сестрами в опустевшем доме в страхе жмутся друг к другу, слыша канонаду птиц, бьющихся в окна. Это кажется предисловием к хичкоковским «Птицам».



Источник: "Московские новости", 7 декабря, 2011,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.