Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

21.03.2011 | Колонка / Общество

Шведская сценка

Все-таки "всемирная отзывчивость" - не пустые слова.

"Ну? - бодро и, главное, предсказуемо спросил меня коллега по редакции, лишь только я вошел туда с ритуальным дьютифришным "Абсолютом" в руках. - Сейчас небось засядете за путевые заметки?" И мы с ним тотчас же предались излюбленному занятию - импровизированию советского заграничного очерка, начинающегося, как правило, со слов "Мельбурн (Осло, Гамбург, Нью-Йорк, Карачи) встретил меня проливным дождем". Далее обязательно следовали встречи с "простыми людьми", жадно расспрашивавшими "меня" о жизни в СССР и положении рабочих.

Узнав, что с положением рабочих в СССР все о'кей, простые люди горестно вздыхали и сообщали автору, что у них там с положением рабочих даже и близко не о'кей.

О чем и просили рассказать "меня" советскому читателю, ни в коем случае не называя их настоящих имен.

Автор же, верный данному слову, честно, ничего не перевирая, кроме имен отважных информантов, передавал советскому читателю нерадостные вести о жизни простого люда. Советский читатель, разумеется, верил каждому правдивому слову писателя и его стройной картине мира, где, например, пожилой докер, отогнув ворот спецовки, показывал автору потайной значок с изображением Ленина, отчего у автора наворачивались на глаза непрошеные слезы. Фальшивый блеск витрин там неизбежно служил толстым слоем грима, под которым скрывалась дряблая кожа пресловутой западной демократии. Ну и так далее.

(Вот и сейчас, когда я пишу эти строки, мой неугомонный коллега ехидно спрашивает, не про "гостеприимную ли шведскую землю" я строчу свой "репортаж". Про нее, коллега, про нее самую. Не мешайте работать.)

В этот раз я действительно вернулся из города Стокгольма, который встретил меня никаким не дождем, а ярким солнцем и ужасно холодным ветром. Там было очень холодно и очень красиво, тем более что окно моего гостиничного номера выходило прямо на залив с качающимися от шквального ветра яхтами.

С "простым людом" пообщаться по душам не пришлось. Попадался в этот раз как назло все больше не самый простой люд в лице университетских славистов - как хорошо знакомых, так и не очень.

На второй день имел место вечер с моим участием в клубе, где кучкуются местные гуманитарные люди. Все это мероприятие называлось "Русский вечер". Кроме меня была шведская поэтесса, чье участие мотивировалось, по-видимому, тем, что она сочинила поэму про свою давнюю поездку в Ленинград, где, судя по ее устным свидетельствам, она общалась как раз с пресловутым простым людом. Причем едва ли не вся мужская составляющая этого люда дружно, не сговариваясь, проявляла к ней нескрываемый марьяжный интерес.

Будучи девушкой по отношению к себе вполне трезвой, даром что поэтесса, она из этого не стала делать слишком лестных для себя выводов, а просто сообразила, что всему этому люду ужас как хотелось умотать в Швецию, где, как было сказано, блеск витрин неизбежно служил толстым слоем грима.

Еще в "Русском вечере" участвовал ансамбль с двумя певцами: один был натуральный цыган с соответствующим репертуаром, другая - рослая красавица, певшая песенки на идиш. Я этого прекрасного языка не знаю, но, услышав слова "Бессарабия" и "эссен мамалыге", я, кажется, что-то понял. Среди музыкантов выделялся скрипач - невысокий чернокожий парень в смешной шляпе с узкими полями. Изумил меня не столько его облик, сколько то, что он заговорил со мной на очень неплохом русском. "Вы откуда?" - спросил я его. "С Кубы, - ответил он. - А русский я знаю потому, что закончил Киевскую консерваторию. Потом еще и в Одессе жил". И радостно засмеявшись, он добавил: "Я кубинский хохол". Как этот кубинский хохол попал в Швецию, я спросить постеснялся.

Такой вот был "Русский вечер". Хотя почему бы и нет. Все-таки "всемирная отзывчивость" - не пустые же слова.

Я, кажется, знаю, почему все эти четыре дня я столь пристально приглядывался и прислушивался к разным забавным мелочам, которые в другое время могли бы и пройти мимо моего внимания. Я думаю, что так выразилась психическая реакция на страшные и мучительные известия из Японии, наваливавшиеся на меня то с экрана телевизора, то со страниц газет. Непонятный язык усиливал впечатление нереального кошмара и чувство бессильного сострадания.

В другое время я мог бы и не обратить внимания на забавный речевой казус, случившийся в разговоре со старинным моим приятелем, филологом-русистом из Гетеборга. Когда я спросил, как поживает его семья, он вдруг меланхолически, как мне показалось, сказал: "На сегодняшний день в Швеции четыре идиота". Не успел я восхититься столь высоким интеллектуальным уровнем шведского населения.

Не успел я с хорошей завистью сказать ему, что всего четыре идиота на всю, даже и не слишком многонаселенную страну - это очень высокий результат, как он продолжил: "А теперь моя жена..."

Тут я впал в легкую панику, лихорадочно пытаясь смоделировать свою дальнейшую реакцию. Но паника была недолгой, потому что он снова продолжил: "А теперь моя жена получила заказ от одного очень уважаемого издательства на новый перевод".

Фу ты, черт, слава богу! Слово "Идиот" мгновенно оделось в крепкие кавычки, как реки одеваются в гранитные берега, и незыблемая картина мира, хоть и утратила на миг свои привычные очертания, все же обрела их вновь.

Да и как я мог не догадаться сразу! Все же понятно: его жена - переводчица, она уже перевела на шведский несколько томов Платонова. А теперь вот получила заказ на новый перевод "Идиота". А до этого их было четыре. Кто тут идиот, спрашивается? Не надо мне подсказывать, я сам знаю.

Я поведал об этом казусе своему собеседнику, и он от души повеселился, добавив ради восстановления пошатнувшейся было истины, что идиотов в Швеции все-таки существенно больше, чем четыре.

Некоторое время мы померялись масштабами наших национальных идиотизмов и пришли к неизбежному, хотя и печальному, консенсусу: в мире, к сожалению, идиотов больше, чем нормальных людей.

После чего отправились на рыбный рынок есть какую-то особенную жареную сельдь.

...А мой редакционный коллега между тем все не унимается. Вот и опять вкрадчиво спрашивает, не собираюсь ли я назвать свой текст "Из стокгольмских тетрадей". А что, мол: скромно и в то же время оригинально. Собираюсь, коллега, конечно же собираюсь, какие сомнения! А если вы такой умный, то придумайте название сами.



Источник: "Грани.ру", 16.03.2011,








Рекомендованные материалы



Высокие процентные отношения

Заранее, чтобы не томить уважаемую публику, скажу, что по результатам опроса постоянно действующий президент стал моральным авторитетом примерно для трети опрошенных, а, допустим, тоже не бездействующий патриарх Кирилл набрал что-то около одного процента.


Смысл российской демократии

Когда-то считалось, что демократия – это в том числе и право граждан на выбор. Разные политические партии, выпрыгивая из собственных штанов, старались понравиться избирателю, строили ему глазки, клялись в любви до гроба, обещали, если что, жениться. В общем, занимались черт знает чем, какой-то бессмысленной и к тому же затратной ерундой. Во многих странах, как это ни прискорбно, занимаются этим до сих пор. Ну, что взять с отсталых!