Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

09.07.2010 | Общество

Княжна Мэри

Можно, перефразируя современного поэта, сказать, что Россия одновременно тужится наружу и при этом тужится вовнутрь

Россия, конечно, своеобычна. И природа этой своеобычности, как известно, порой только кажется очевидной, но при этом непроста для артикуляции. Хотя можно, перефразируя современного поэта, сказать, что она (Россия) одновременно тужится наружу и при этом тужится вовнутрь. То есть власть, прямо обращенную на себя, ненавидит, как приморские партизаны ментов, и видит ее, что называется, насквозь, до десятого колена продажного чиновничества. А власть, грозно обращенную вовне, то есть на других, Америку и гнилой Запад, боготворит и воспринимает, скажем так, некритически. Или, перефразируя одного академика, одновременно переживает комплекс неполноценности и комплекс превосходства. Неполноценности, если смотрит на свою жизнь, жестокую и беспощадную, как она, блин, есть из окна на кухне, и превосходства, когда смотрит на других, не православных и не духовных, не желающих у нас учиться, с высоты исторических кремлевских башен.

Это все, казалось бы, настолько очевидно, что подтверждается даже социологическими опросами. Так ВЦИОМ обнаружил, что 84 процента населения у нас считают себя непримиримыми патриотами России, то есть по-нашему — тужатся наружу. А по другим опросам, как ВЦИОМа, так и Левады-центра, почти такой же процент уверен, что вся муниципальная и федеральная власть насквозь коррумпирована, эгоистична и озабочена только тем, как захапать побольше и отвалить.

С этими 10 процентами тоже надо бы по-хорошему разбираться, из кого он, этот процент, состоит, хотя на фоне того, что патриотизм и национализм давно превращены пропагандой в национальную идею, примерно более или менее понятно. Но чтобы дальше не зацикливаться на процентах, можно уже сказать, что подавляющее большинство противостоит маргинальному меньшинству, и так как других инструментов у нас вроде бы нет, попробуем определить это большинство через отношение к меньшинству, и наоборот — меньшинство как остаток от большинства.

Как определить это большинство, вроде бы ясно. Большинство вместе с властью, которую оно так или иначе выбирает и которая в свою очередь этому большинству промывает мозги (меньшинство же в таком разрезе получается из тех, кому мозги не промываются, то есть промываются, но результат выходит обратный тому, что при промывке мозгов у большинства). Это большинство вполне вроде бы определяется по результатам своего, так сказать, предпочтения. Посмотрим на групповой портрет той власти, которая большинством избирается или избиралась (все игры власти, состоящие в постоянном сокращении списка избираемых, в данном случае не имеют значения, выборка и так вполне репрезентативна).

Посмотрим на физиономии, причем буквально, на физии, лица, так сказать, муниципальной и федеральной власти снизу доверху, то есть от муниципальных советов до присутственного состава Думы и Совета Федерации. И что увидим? Тотальное недоверие, даже, можно сказать, тотальную ненависть к интеллекту. Перефразируя одного писателя: лица, искаженного печатью интеллекта, днем с огнем ни в Думе, ни еще где в нашей родной власти – не найдешь. То есть партии в той же Думе, кремлевской или муниципальной, могут быть разные, но интеллигентного человека, с потомственной интеллигентностью во взоре и в чертах лица, нема, как будто этих десяти процентов и нет в помине. А если и попадается по вторичным признакам лицо, вроде бы отдаленно напоминающее о прослушанных некогда лекциях, то и тут явно что-то неладно.

Можно, конечно, опять все свалить на нашу несчастную власть: мол, она, власть эта, законный преемник власти советской, почти цельный век проводившей целенаправленную селекцию. И начиная с революции и гражданской войны, эта власть уничтожала (почти целиком) интеллигентское сословие дореволюционной России вместе с ее аристократией, а тех, кого не уничтожила, выперла за пределы Родины. Так что в результате осталась только одна рабоче-крестьянская прослойка, которая, конечно, создала свою пролетарскую интеллигенцию, но настолько пролетарскую и рабоче-крестьянскую, что до сих пор это сквозь лицо прет.

Хотя будь на моем месте какой-нибудь писатель типа В. В. Розанова, то он бы обязательно сказал, что неча на родную комсомольскую власть всех собак вешать, ибо началось это совсем даже не в 17-м году, а раньше, с великих наших русских классиков Толстого и Достоевского, которые в своем кадении простому народу, этому мужичку-богоносцу, удивительным образом находили полюс добра и мудрости исключительно в человеке неграмотном и непросвещенном. То есть если неграмотный, да еще давно и потомственно неграмотный, значит — источник мудрости, морали и правды. А коли грамотой порченный, то брысь с возу, возу только легче.

Иначе говоря, это недоверие, эта ненависть к интеллекту была впитана (и впитывается) с молоком великой русской культуры, которая, грубо, конечно, говоря, проводила и проводит с самой школьной скамьи и школьного порога ту же самую селекцию, что избиратель нашей родной Думы. Почему — примерно и так понятно. В эпоху Толстого и Достоевского, или даже во времена Пушкина, были, так сказать, баре, которые по своим социальным привычкам учились, учились и еще раз учились, что без всякого Чезаре Ломброзо рано или поздно проявлялось в их физиономии; и бедный народ, который не учился, не учился и не учился по тем же социальным условиям, да и по вполне объективным причинам бедности отсталой России. И в результате возникло неписанное, можно сказать, мнемоническое правило: если искра мысли в очах — значит, враг. А если мысли нет — свой, брателло, наш в доску. А Пушкин тут тоже был не к ночи помянут, потому что, с одной стороны, он, конечно, кудесник слова, гордость наша и энциклопедия русской души, но, с другой стороны, гнал имперскую волну в своих антипольских и националистических виршах так, что другие совиные крыла отдыхают.

Иначе говоря, тужиться наружу и тужиться вовнутрь, это совсем не Путин с младым Сурковым придумали, это наше, можно сказать, родное и знакомое. И то, что на протяжении нескольких десятков лет бар тщательно искали и вычищали, как вшей, а при этом себя считали самыми умными и идейно-духовно-развитыми, то это далеко не только рабоче-крестьянское и пролетарское, но и исконно даже культурное и народное.

Понятно, что бар гнали по их социальному признаку, но узнавали в толпе и запоминали именно по физиономическому, и то, что все власти, начиная с советской, взяли столь простой способ деления на вооружение, то это понятно. То есть жизнь так, увы, складывается, что без этих интеллигентов, пусть и своих рабоче-крестьянских, никуда. Но если мысль в глазах появилась: все, доверия нет. И в советское, и в путинское время способов указать этим выскочкам на место было много: и зарплату этим умникам, учителям, врачам и инженерам, платили осознанно мизерную, чтобы пресечь, так сказать, маргинализацию на корню. И во власть, понятное дело, не брали. Потому что они и тужиться наружу не хотят, ибо после полученного образования часто просто не могут, и волком в свой интеллектуальный лес рвутся, а это тот самый лес, который нам по-родному чужд и по-идейному враждебен.

Вот эта своеобычность и есть по большому русская идея. А потому и Путин, и Сечин, и Иванов со всеми товарищами — в ней свои, Кудрин и Греф — на подозрении, а у 10 процентов вообще нет шансов. Только в интеллектуальной подсобке. И если кто знает, что здесь нужно делать, то я — нет. То есть совсем. Можно, конечно, еще 200 лет ждать, чтобы все у нас стали как Пушкин. Но если Пушкин в смысле свободу Польши ненавидеть, то он уже давно тут. А если в плане всемирной отзывчивости, то на эту отзывчивость тоже имеется резон с пристрастием посмотреть. Ибо уж очень этот зов, что у нас песней зовется, похож на желание все переделать у них по-своему.

Можно, конечно, повторить, что у нас две культуры, одна большинства, другая меньшинства, и они не смешиваются, как кровавая Мэри. Но что с этой Мэри делать, если не пить, мне не ведомо.



Источник: "Ежеденевный журнал", 7 июля 2010,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.