Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

01.07.2009 | Театр

Механизм для перемалывания людей

Спектакль «Тангенс» на Чеховском театральном фестивале

Сегодня визуальный театр (дурацкое определение, но, к сожалению, лучше пока не придумали) -- главный фестивальный тренд. Все хотят чего-нибудь такого -- желательно невербального, малообъяснимого, эффектного и завораживающего. Но с жанрами и видами визуального театра происходит ужасная путаница. Дело в том, что все они гибридные: практически ничего уже в чистом виде не встретишь, в дело пускаются драма и цирк, танец и опера, пантомима и куклы, видеоарт и кинетические инсталляции, анимация, кино игровое и документальное -- в общем, все, что только можно придумать. Речь идет только о том, что в каких пропорциях намешано. А это, как выясняется, для строгих знатоков имеет значение. Вот, например, цирк -- жанр для интеллектуалов, коими являются знатоки и ценители театра, явно непочтенный. То ли дело модерн данс или новоизобретенный «театр художника». А ведь нынче Чеховский фестиваль под знаком «нового цирка» чего только не привез. Когда ядро спектакля все же цирковое, как в канадском «Тумане», то в какую бы тонкую театральную атмосферу ни были погружены трюки, эстеты говорят о нем с некоторым высокомерием: попса, мол. А еще (давно замечено) среди интеллектуалов принято как-то пренебрежительно относиться к искусству сентиментально-счастливому и радостному. Оптимизм всегда в меньшей чести, чем пессимизм.

Это все я рассказываю к тому, что на следующий день после начала гастрольных показов счастливого циркового «Тумана» на Чеховском фестивале в Центре им. Мейерхольда стали играть французский «Тангенс». И хотя компания, его поставившая, имеет несолидное название «Руки, ноги и голова тоже», а подзаголовок представления -- «Цирковая пьеса для четырех акробатов», есть все основания считать, что уж этот спектакль будет принят и признан, как настоящий, высокий театр. Во-первых, потому что, какие бы чисто цирковые элементы ни использовались в «Тангенсе», ядро этого спектакля -- современный танец, а то, что танцоры при этом летают и используют цирковой инструментарий, не так уж важно. Ну а во-вторых, это нервно, напряженно, мрачно и не оставляет никаких надежд на счастье.

Постановщика «Тангенса» Матюрена Болза в Москве уже видели -- он танцевал в спектакле Франсуа Верре «Без возврата» по «Моби Дику», который привозили на прошлый NET. Хотя опять же не поймешь, как и сказать: танцевал, играл, исполнял акробатические номера -- трудно определить спектакль, вся работа актеров в котором была построена на сопротивлении ураганному ветру, несущемуся из мощных воздуходувов. Образование у Болза цирковое, но танец сегодня все больше расширяет свои границы, и работать молодому акробату довелось с крупнейшими хореографами, в частности с Жозефом Наджем. В «Тангенсе» видна перекличка и с Наджем, и с Верре, а музыку для спектакля Болза писал венгерский композитор и саксофонист Акош Селевени, с которым работал и Надж. В общем, как ни назови, все работают на общем поле.

Маленькая сцена в «Тангенсе» кажется захламленными городскими задворками -- стена и крыши из рифленого железа, будто старые гаражи, дощатые навесы, высокий шест, набросанная мебель и ведра, некстати пластиковый аквариум-куб, где иногда, словно в телевизоре, по грудь появляются подсвеченные персонажи, и огромное деревянное колесо, будто для гигантских белок. Сцена поднята высоко, и нам видно, что под ней тоже идет какая-то жизнь, кто-то ползает, бормоча и иногда вылезая из люков наверх. В общем, совершенно непонятно, что это за место, но рваная, нервная и очень напряженная музыка Селевени, сопровождающая панический танец актеров, будто тщащихся убежать, спрятаться, укрыться от чего-то страшного, говорит, что тут дело плохо.

Рассказывают, что Болз, работая над спектаклем, был вдохновлен текстами людей, выживших после депортации и концлагерей. Он думал о стремлении и невозможности побега, и хотя конкретные события, лежащие в основе его почти бессловесного спектакля, неясны, но сам круг его мыслей очевиден, и мрачное отчаяние, владеющее четырьмя героями, передается залу.

Передняя часть сцены -- это батут. На него падают, как в яму, но он вновь выбрасывает наверх. В глубине сцены - две ленты транспортера, едущие то в одну сторону, то навстречу друг другу и увозящие стул от стола, за которым сидит пишущий человек, а людей друг от друга. Сделал шаг из маленькой шеренги, едущей в одну сторону, -- и вот уже тебя увозит неведомо куда. Но сделав шаг назад, ты пристраиваешься к концу строя, и уже кажется, что шеренга, из которой одну за другой увозят жертв, бесконечна.

Два молодых мужчины (один из которых сам Болз) и девушка в ярком сарафане мечутся, взлетая на стены и шесты, они крутятся в колесе, будто невольники, выполняющие какую-то страшную изнурительную работу, и только седой человек, бормочущий что-то, кажется, по-арабски, выглядит спокойнее других -- видно, ему уже многое пришлось повидать. В полутьме мелькают красные отсветы крутящегося колеса, в сущности, все это очень красиво -- особенной, бесчеловечной красотой работающих механизмов. В лязге, звоне и грохоте спектакля идет работа по перемалыванию, высасыванию людей. И в конце седой герой палкой вытягивает из люка на ленту транспортера неподвижные обнаженные тела, они уплывают дальше, будто утопленники или выброшенные шкурки от когда-то живых людей.

На афишах «Тангенса» написано: «Детям до восьми лет не рекомендуется» -- стоит это иметь в виду.



Источник: "Время новостей"30.06.2009,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.