Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

01.04.2009 | Колонка

Откуда мы все вышли

Юбилейный мемуар

Странный был такой предмет у нас в девятом классе. Назывался "машиноведение". Это потому, что в школах тогда насаждалось "политехническое образование". Через пару лет эта фигня как-то сама собой отсохла, но тогда, в годы развитого волюнтаризма, цвела она пышным цветом. Вот и машиноведение поэтому. Из всего курса я запомнил всего лишь два слова, хотя и, говорят, очень важных, - "допуск" и "посадка". Только не спрашивайте, что это такое, не срамите меня.

На этих уроках, проводимых два раза в неделю, мы занимались чем угодно, но только не поиском различий между допуском и посадкой. А уж такие дикие слова, как, например, "станина", и вовсе пролетали со свистом мимо еще не увядших юных ушей.

Учитель был довольно незлобивый, но нервный - иногда багровел и начинал страшно орать. Его все равно не боялись.

И имя-отчество было у него какое-то мультикультурное - что-то вроде Ивана Моисеевича. Кажется, именно так его и звали.

И выглядел он, изъясняясь в сегодняшних категориях, довольно фриковато: треснутые очки, перекрученный, всегда один и тот же галстук, выползающие из-под брюк голубые кальсоны, неубедительно крашеные волосы.

И говорил он довольно смешно. Нас, например, приводило в исступленное состояние слово "отверствие". А еще он говорил "шешнадцать миллИметров".

В общем, легко догадаться, что над ним издевались, или, как это называлось тогда на нашем поганом подростковом языке, "доводили".

Доводили его со всей доступной нам изобретательностью. Старались, например, с самым невинным видом задать такой вопрос "по теме", чтобы в ответе непременно прозвучало "шешнадцать". Были у нас даже признанные специалисты в этой малопочтенной области.

На его уроках в полный голос разговаривали, пулялись жеваными промокашками, пускали под потолок бумажные самолетики, вальяжно фланировали по классу. Когда он вдруг осознавал, что за шумом и гвалтом он и сам не может расслышать ни единого своего слова про допуски и посадки, он хлопал журналом об стол и вопил срывающимся голосом: "Мы будем заниматься или мы будем дурочку валять?" "Дурочку валять!" - пубертатными петухами отзывалась мужская часть класса, заливаясь безмятежным допризывным гоготом.

Как он все это выдерживал, до сих пор непонятно.

Иногда после коротких приступов нестрашной своей ярости он как-то смущенно спохватывался и говорил тихо, так тихо, что в нескончаемом кошачьем концерте это мог расслышать только я, все десять школьных лет просидевший по причине близорукости на первой парте: "Ребята, ну нельзя же так!"

Если я скажу, что при этих словах я начинал испытывать уколы совести или тем паче пресловутое "щекотание в носу", то мне скорее всего не поверят, и правильно сделают. Я, разумеется, и мысли не допускал, что можно и нужно быть не таким, как все. Еще чего!

"Шинель" уже была прочитана мною. И что? А ничего. Все мы еще из нее не вышли. И в общем-то не особенно и собирались из нее выходить. Для того чтобы научиться содрогаться от невероятного "Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?", мне понадобился не один год.

Все это я пишу, если кто еще не понял, про Гоголя, про Николай Васильича. И к этому мне добавить особенно нечего.

А что наш непутевый Иван Моисеевич был однажды избит и ограблен, что с него было снято новое зимнее пальто, что он шел до дому пару километров по морозу в одном пиджачке, что он на месяц-полтора слег с воспалением легких и что это обстоятельство несказанно повеселило и обрадовало наш чудесный 9-й "А", я вовсе не выдумываю. Так и было. По крайней мере могло бы быть.



Источник: Грани.Ру, 01.04.2009,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.