Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

12.01.2009 | Театр

Оц-тоц-первертоц,бабушка здорова

Роль миллионерши в спектакле Ленкома «Визит дамы» сыграла Олеся Железняк

Последнюю премьеру Ленкома -- «Визит дамы» в постановке Александра Морфова, сыгранную еще осенью, -- я тогда пропустила. Потом читала отзывы критиков: они писали о том, что режиссер переделал пьесу, сильно омолодив главных героев и превратив страшновато-гротескную историю мести богатой старухи когда-то предавшему ее любовнику в мелодраматическую сказку о любви. И еще замечали, с каким сочувствием зритель следит за тем, как жители нищего городка влезают в долги и кредиты, рассчитывая на миллиард, обещанный богачкой за смерть постаревшего красавца.

На премьере роли дюрренматтовской миллиардерши Клары Цаханассьян и ее бывшего бойфренда Альфреда Илла играли ленкомовские молодые первачи: Мария Миронова, которую в последние пару лет вознесли хвалами необычайно высоко, называя уже и великой, и единственной трагической актрисой, и т.п., и эффектный жен-премьер Александр Лазарев, выходящий в ролях любовников практически во всем репертуаре.

Выбор таких актеров на главные роли сам по себе определял так много, что я решила сходить на «Визит дамы», когда эту пару станет играть второй состав. Надеялась, что в такой ситуации спектакль станет смотреться по-иному и, может быть, обнажится какой-то глубинный замысел режиссера. Не тут-то было.

Главные ожидания были связаны с новой исполнительницей роли Клары: во втором составе вместо Мироновой, которая, казалось бы, никак не может перестать носить за собой свою увенчанную наградами роль Федры, теперь всякую роль погружая в любовный надрыв, лихорадку и многозначительность, вышла лучшая клоунесса Ленкома Олеся Железняк.

На самом-то деле именно Олесе Железняк -- актрисе живой, смешной, гротескной, любящей парадоксальные смещения и острую характерность, -- эта роль очень подходит. Кто лучше нее смотрелся бы в образе язвительной фурии -- тетки со вставным глазом, искусственной ногой, фарфоровой рукой и т.п., стервозной полуживой куклы, собранной из кусков после катастрофы, но продолжающей коллекционировать дураковатых молодых мужей и готовить унижение целого города, когда-то обидевшего ее. В традиционном раскладе, конечно, ей для этой роли надо было бы постареть лет на тридцать, но ничего, можно и так. Так нет, дурашливая Железняк затянута в платья Барби, ей велено быть томной, она вздыхает, вкладывает, сколько может, печальной страсти в свой хрипловатый, сорванный голос, обливается слезами и ведет роль без тени юмора. Да, иногда на пару минуток ей разрешается «выдать сорванца», стать непосредственной девчонкой, шлепающей босиком, но это лишь затем, чтобы зритель умилился рассказу о юной любви, пышным и пошлым цветком расцветающей прямо у нас на глазах. Тут и узорные пятна света на земле и стенах, будто от солнца, падающего сквозь лесную листву, и жаркий шепот: «Мой черный барс!» -- «Моя дикая кошка!» (представляете, как этот любовный диалог прозвучал бы между самодовольным шестидесятилетним лавочником и вульгарной покалеченной старухой того же возраста, а тут -- как ни в чем не бывало). И даже когда Клара обнимает своего Альфреда (его играет Андрей Соколов, подувядший, но еще волнующий своих ровесниц, помнящих «Маленькую Веру») и говорит, как она увезет его труп на Капри (вот только дождется, когда любимого прикончат) и что ему там понравилось бы место для могилки, в этом -- не поверите! -- нет ни грамма юмора, а только слеза.

Так что не надо приписывать лишнего Марии Мироновой, якобы делающей теперь Федру из всякой роли. Все, что происходит в ленкомовском «Визите дамы» (у Дюрренматта называвшемся «Визитом старой дамы»), на совести режиссера Александра Морфова. Это его замысел. Надо признать, замысел пошлый и глупый.

Ведь дело, разумеется, не только в центральной паре -- спектакль последовательно вытравляет смыслы из пьесы, заменяя все резкое и парадоксальное чувствительными банальностями. Вот, например, два слепца Коби и Лоби -- когда-то за бутылку водки они лжесвидетельствовали на суде, присягнув, что спали с юной Кларой и ее ребенок -- не от Альфреда. Разбогатев, старуха велела обоих кастрировать и ослепить, а потом взяла их к себе, как попугайчиков, чтобы беспрерывно наслаждаться зрелищем мести. Но неприятные подробности выкинуты из инсценировки -- они попортили бы светлый образ нежной Клары. Или вот учитель из города Гюллена, у Дюрренматта -- весьма узнаваемый пафосный демагог. В пьесе его речь на собрании городской общины, где жители должны проголосовать за решение убить Альфреда, чтобы получить огромные деньги от Клары, -- отличный сатирический текст, который кажется написанным сегодня, а не шестьдесят с лишним лет назад: «Речь идет не о нашем благосостоянии и конечно же не о роскоши. Речь идет о том, хотим ли мы, чтобы правосудие восторжествовало, и не только оно, но и все те идеалы, ради которых жили, боролись и умирали наши славные предки. Идеалы, которыми гордится западная цивилизация... Нельзя шутить с идеалами, за идеалы люди проливают кровь...» Не только этого текста нет в спектакле, но и вообще учитель тут превращен в защитника милосердия и бессребреника, пытающегося вразумить жадных горожан. Зачем? Вероятно, все для той же цельности трогательной и банальной картинки.

Пьеса Дюрренматта становится, как чистенькие двойняшки Коби и Лоби, -- только на вид похожей на прежнюю, а на самом деле умильно безопасной, слепой и кастрированной.

А помолодевшая и облагороженная бывшая проститутка старуха Цаханассьян -- думаете, строит планы мести? Вовсе нет, мечтает снова пережить налет.



Источник: "Время новостей",12.01.2009 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.