Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.09.2008 | Театр

С присвистом и топотом

Владимир Панков поставил второй спектакль по гоголевским «Вечерам на хуторе...»

Новый гоголевский спектакль Владимира Панкова стал первым среди ожидаемых премьер года, во всяком случае, именно на него в первый раз после отпусков собралась свеженькая и жаждущая новых впечатлений театральная общественность, да так, что в зале Центра имени Мейерхольда пришлось выставлять два дополнительных ряда мест. Впрочем, «Гоголь. Вечера. Часть II» -- как раз тот случай, когда особых неожиданностей не предполагалось. Поклонники жаждали именно того, за что они любят Панкова, -- верности выдуманному им жанру хоровой «саундрамы» с приплясом, зарубежные гости -- любимого фестивального формата, соединяющего национальную экзотику с не требующим перевода невербальным театром. И вторая часть «Вечеров» не подвела, неожиданностей действительно не было.

Тому, кто видел прежние спектакли Панкова, в особенности «Вечера. Часть I», которыми начался прошлый театральный сезон, ничего объяснять не надо, на этот раз режиссер-композитор работает тем же методом и с той же командой.

Разночтения для зрителя выглядели не слишком существенно: в прошлой постановке в качестве темы он брал «Майскую ночь», в этой -- «Сорочинскую ярмарку» (хотя, пожалуй, на этот раз не читавшему Гоголя легче будет разобраться в сказочном сюжете). В прошлой -- главная опора была на аутентику: фольклорные украинские инструменты и песни (хотя все это смешивалось с оперными заходами, с роком и джазом) и специально привезенные с Украины расшитые костюмы. Во второй части все это есть тоже, но тут вышитые крестом рубахи частично сменяются на одежды советских колхозников -- пиджаки с сапогами и кепками да платья в цветочек с трениками. А из инструментов лидирует гармонь с цыганщиной. На этот раз в музыке на первый план, не отменяя все тех же оперных, фольклорных и джазовых номеров, выходят любимые и хорошо получающиеся у Панкова ритмические сцены, где работает одна перкуссия, а часто и ее нет, и весь густой звук а капелла дает хор, с притопом, пристуком и присвистом.

Все так же коллективно тут действие: вот запели-затопали на низах мужчины, забрасывая мешки себе на спины, загомонили высокими голосами женщины, забравшись им на плечи, и двинулась толпа, будто караван телег на ярмарку. Встал посреди сцены, засмотрелся на юную Параску гигант Грицко, бухнул иерихонским басом: «Не бойся, серденько, не бойся, я ничего не скажу тебе дурного». «Может быть, это и правда...» -- звонко отвечала, задирая к нему голову, маленькая девушка, и тут же вся толпа разбилась на пары, отовсюду зазвучало вкрадчиво женскими голосами «Не бойся, серденько...» и робкое от упирающихся мужчин «Может быть...». Чуть прозвучало слово «черт», откуда-то у всех мужчин в руках появились здоровенные деревянные кресты -- застучали ими об пол, затанцевали вокруг. А потом накинули на них рубашки -- получились пугала. Звук и общее действие, как всегда, идут в спектаклях Панкова волнами: на минуту все остановится, и скажут герои друг другу несколько слов, и вот снова вскипает волна движения и гомона, где слов не разберешь, да и смысла в них нет, это просто музыка.

Впрочем, есть ли смысл во всем спектакле -- тоже вопрос. Пожалуй, никакого особого и нет, во всяком случае, нашему пониманию Гоголя эта новая постановка вряд ли что добавляет. Зато небольшие инъекции гоголевского текста и сюжета оказались очень кстати концертно-драматическому жанру, придуманному Панковым.

В этот раз все так же актеры в спектакле перемешаны с музыкантами, кто где, не разобрать, да и в программке все сложены в одну братскую могилу так, что даже имена солистов не вычленишь. Это, конечно, трогательно с точки зрения коллективного творчества, разделяющего славу на всех, но странно в ситуации, когда имена режиссеров, художников и хореографов все же поставлены отдельно. Участвуют в этом спектакле несколько славных актеров, давно работающих с Панковым: трогателен нелепый подкаблучник Солопий, которого играет Андрей Заводюк, смешна его скандальная жена Хивря -- Алина Ольшанская, но они тонут в общем хоре, да и что их выделять, если режиссер и сам этого не хотел.

Год назад говорилось, что гоголевские «Вечера», которых предполагается три, чтобы играть их в три вечера подряд, станут соответствовать временам года, и первая часть означает весну. Тогда не удалось понять, что в «Утопленнице» Панкова специфически весеннего, кроме гоголевского названия, но теперь на идее сезонов и вовсе настаивать не стали, хотя вроде бы подразумевается, что «Ярмарка» посвящена лету и осени. На следующий год обещают зиму -- «Ночь перед Рождеством», и, видимо, стоит настроиться на то, что режиссер останется верен себе и явит нам тот же концертный жанр с маленькими драматическими вкраплениями. Не столько третий спектакль, сколько третий акт того, что мы уже видели.



Источник: "Время новостей",10.09.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.