Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

25.03.2008 | Театр

Даже старая бабуля

Роман Виктюк поставил на сцене «Восемь женщин» почти по Франсуа Озону

На программке «Восьми любящих женщин» -- новой премьеры Театра Романа Виктюка -- кроме имени Робера Тома, автора известной пьесы-детектива, есть и имя Франсуа Озона. А под заголовком написано, чтобы уж совсем никто не сомневался: Huit Femmes. Но тот, кто ждет от спектакля хоть какого-то сходства со знаменитым французским киномюзиклом и, например, рассчитывает услышать песенку Mon amour mon ami, которую так соблазнительно пела в фильме Вирджини Ледуайен, напрасно размечтался. То, что делает Виктюк -- цельная натура и последовательный режиссер, -- как всегда, похоже только на него самого. Впрочем, есть кое-что сближающее фильм Франсуа Озона со спектаклем российского постановщика и отличающее их от многих других обработок пьесы Тома. Это откровенная сексуальность.

Но если в изящной французской комедии тонкий эротизм возникает не сразу и постепенно накручивает обороты, к финалу заливая все мощной волной чувственности, то в спектакле Виктюка никакой подготовки нет. Он с первой минуты прямолинеен, откровенен и простодушен, как стриптиз в Жмеринке. Вошел, скинул пальто и оказался голым.

Про пальто я говорю не для красного словца -- все героини постановки, показанной в Театре киноактера (включая Бабулю в исполнении Олега Исаева), одеты в одинаковые черные форменные шинели с нашивками и медными пуговицами и одинаковые черные шапочки. А под постоянно распахивающимися шинелями почти ничего. Затея с пальто, вероятно, имеет для режиссера какое-то символическое значение, но для зрителя, пытающегося разобраться в детективе, -- это смерть. Восемь одинаково упакованных женщин для тех, кто не сидит в первом ряду, выглядят неразличимыми близнецами. А если учесть, что в соответствии с давним приемом Виктюка все играют с радиомикрофонами и, откуда чей голос несется, разобрать невозможно, то на сюжете сразу можно ставить крест. Другое дело -- эротика.

Эротика включается с первой минуты, с первых звуков голосов, еще непонятно кому принадлежащих, но уже страстно вибрирующих и жарко шепчущих. Потом появляются распахивающиеся шинельки. И тетя Августина, которой по сюжету положено быть старой девой, одетая под шинелью в длинную комбинацию с разрезом до пояса, с места в карьер принимается по-стриптизерски обвиваться вокруг всех шестов на сцене, а их немало. Елене Карпушиной, которая играет Августину, стриптиз-акробатика не в новинку -- что-то подобное она делает в большинстве последних спектаклей Виктюка, другим актрисам приходится тяжелее, но без танцев с шестом не остался никто. Даже старая бабуля.

Выглядит все это, правда, не слишком возбуждающе. И потому, что танцы поставлены весьма бледно, с каким-то очень провинциальным представлением об эротизме (хореограф Алексей Батраков). И потому, что двигаются актрисы плоховато. И наконец, оттого, что им ужасно не идет то белье, в котором, скинув шинельки, рано или поздно все они перед нами предстают. Даже старая бабуля.

Оформление, сочиненное постоянным художником Виктюка Владимиром Боером, -- самая провальная часть спектакля. Деревянная конструкция, состоящая из двух высоко поднятых кубов с дверями, от которых вниз спускается по две лестницы, выглядит одновременно бедно и неуклюже. Сами лестницы Виктюк мастерски использует и так и эдак -- женщины по ним и ходят шеренгами в шинелях, и спускаются в танце как мюзик-холльные дивы, и ползут, и свисают, и обвиваются вокруг перил, да мало ли что еще. Но непонятные кубы, похожие на дачные сортиры, с беспрестанно открывающимися-закрывающимися дверями все равно выглядят уродливо и бестолково. Впрочем, бог с ней, с конструкцией, самое ужасное тут -- костюмы. Почему, например, Пьеретта, шикарная женщина с двусмысленным прошлым, которую в фильме играла Фанни Ардан, а тут, в качестве приглашенной звезды, -- Анна Терехова, расхаживает в трусах и бюстгальтере с такими блестками, с какими впору в заводской самодеятельности сальто крутить?

Все эти лифчики и трусики, прозрачные комбинации и короткие пеньюары с перьями и пухом напоминают даже не о провинциальном стриптизе, а о дешевом борделе, где «эротическое белье» закупают оптом на вещевых рынках.

С другой стороны, может быть, именно таким и был замысел автора спектакля? Даром что ли на обложке программки к «Восьми любящим женщинам» режиссер захотел увидеть большую репродукцию главной кубистской картины Пикассо -- «Авиньонских девиц», с которой на зрителя смотрят пять совершенно голых угловатых дам. Писали, что первоначально эта работа Пикассо должна была изображать сцену в публичном доме и называться «Философский бордель». Совсем неплохое название для спектакля Виктюка.



Источник: "Время новостей", №48, 24.03.2008,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.