Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

22.02.2008 | Театр

Простите и забудьте

В Художественном театре поставили старую бродвейскую пьесу про несуществующего белого кролика

Даже не знаю, как начать. Неужели, как ни в чем не бывало? Мол, жила в середине прошлого века в Колорадо такая драматургесса -- Мери Чейз. И написала она в 1944 году сентиментальную комедию «Гарви» про немолодого добряка Элвуда, который придумал себе друга -- двухметрового кролика, из-за которого над ним потешалась вся округа, а сестра с племянницей чуть не сдали в сумасшедший дом. Но в конце концов многие жители города тоже стали видеть этого удивительного Гарви, а заодно любить друг друга, чего, собственно, всегда добивались любящий выпить Элвуд со своим ушастым приятелем. Пьеса эта в тяжелые военные и послевоенные годы имела огромный успех, за четыре года игралась на Бродвее чуть не две тысячи раз, получила Пулитцеровскую премию, а потом была экранизирована и номинирована на «Оскара» в четырех номинациях (получила, правда, одну -- за лучшую женскую роль второго плана). Все это следует рассказать, поскольку, судя по рекламе, пьеса -- главная гордость новой постановки в МХТ, которую так и назвали -- «Белый кролик».

На самом-то деле, конечно, художественные достоинства этой комедии весьма скромны и ясны и без объяснений -- классическая бродвейская «хорошо сделанная пьеса», сплошные «кви про кво», много не слишком смешных шуток и сентиментальных признаний, плюс хорошая роль для немолодого комедийного актера, у которого есть шанс сыграть трогательно. Не буду снова заводить волынку про то, что такого рода пьесы созданы для частных коммерческих трупп -- Бродвея, Вест-Энда, Бульваров, то есть тех, что у нас называют антрепризой, а совсем не Художественного театра, позиционирующего себя как главная сцена страны.

Впрочем, это уж ладно -- в МХТ нынче все равно никакой внятной репертуарной политики не наблюдается, а в антрепризах теперь играют такое, что рядом и «Белый кролик» покажется стоящей пьесой. Но то, как она поставлена и сыграна, вызывает оторопь: чур меня, чур!

Друзья удивляются: «Ты что, давно в Художественном театре не была? Тут давно так». Действительно, у меня с МХТ отношения не складываются. Я хожу сюда не часто, только на что-то заведомо интересное, например, на спектакли Кирилла Серебренникова. Но ведь был обещан спектакль Евгения Каменьковича, режиссера, в последние годы работающего все лучше, поставившего один из самых обаятельных спектаклей прошлого сезона -- «Самое важное» в «Мастерской Фоменко». Что с ним случилось, что случилось с артистами Художественного театра? Вот с той, например, красивой девушкой, которая все время таращит глаза и принимает позы, а соседка шепчет мне на ухо: «Ты не думай, я ее видела в дипломных спектаклях, она хорошая актриса». Почему тут все кричат, почему дамы беспрестанно визжат, почему так мечутся и машут руками? Почему они говорят такими голосами и с такими интонациями, каких в природе не бывает? Почему никто при каком-нибудь удивительном событии не удивится так, как люди удивляются, а обязательно отскочит, и завопит, и всплеснет руками так, будто играет на большой спортивной арене, и иначе зрители ничего не увидят? Спектакль же на Малой сцене идет.

И правда, что случилось с Евгением Каменьковичем? Ведь актеры «Мастерской Фоменко» у него никогда так не играют. И актеры «Табакерки», хоть и комикуют иногда в его постановках, и лицом могут похлопотать, но так -- не играют. Да что говорить: ученики Каменьковича, студенты, которых он сам учит в РАТИ, так не играют. Где у него были глаза, когда он ставил в Художественном театре? Почему, например, он решил, что актриса, на несколько минут появляющаяся на сцене в роли жены профессора психиатрии (отчего-то очень похожего на Лагерфельда), должна от каждого слова партнера корчиться, как от удара, и даже залезать под стол? Хотя ничего особенно не происходит -- просто разговор. Это должно быть смешно или, наоборот, грустно и намекать на какую-то ее предыдущую сложную жизнь?

Ведь, наверное, недаром режиссер дал спектаклю подзаголовок «НеКомедия». Мы этого никогда не узнаем.

Про кролика ведь тоже так ничего и не становится понятно, хотя режиссер придумал для него пару забавных трюков. Вот, например, ведет Элвуд своего невидимого друга по комнате, и когда мы готовы признать, что герой действительно «с приветом» и Гарви ему чудится, вдруг начинают сами собой падать предметы, якобы задетые кем-то. А за матовым стеклом соседней комнаты становится видна чья-то фигура с длинными ушами. Или сам придвигается стул к пианино, и под аккомпанемент невидимого Гарви герой, недолго поупиравшись, поет песенку на слова Александра Володина: «Простите, простите, простите меня! И я вас прощаю, и я вас прощаю...».

Вот тут, наконец, пора сказать о главном герое. Его играет Андрей Мягков, не делая для себя никаких открытий, но оставаясь собой -- милым, обаятельным, очень любимым зрителями. Играет лучезарного, очень общительного, всему радующегося и расположенного ко всем человека с узнаваемой обезоруживающей улыбкой постаревшего Жени Лукашина. И вот за эту улыбку расчувствовавшиеся зрители наверняка по просьбе героя простят не только его, но и весь этот невыносимо крикливый и длинный спектакль.

В финале в сопровождении невидимого пианиста Мягков снова споет эту песенку на музыку Кирилла Пирогова «Забудьте, забудьте, забудьте меня! И я вас забуду, и я вас забуду. Я вам обещаю, вас помнить не буду, Но только вы тоже забудьте меня». И зрители ему с легкостью это пообещают.



Источник: "Время новостей", 21.02.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.