Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

10.12.2007 | Театр

Очень русская история

Кама Гинкас поставил спектакль о серийном убийце Роберто Зукко

Постановка «Роберто Зукко» в ТЮЗе требовала от Камы Гинкаса ответа на целых два вызова. Первый – был вызовом самой пьесы Бернара-Мари Кольтеса, почти тридцать лет назад написавшего историю реального серийного убийцы, признанного на суде психопатом оттого, что преступления его выглядели совершенно беспричинными. Тогда та история во Франции звучала очень болезненно: в районе, где это произошло, все жители выступили против того, чтобы пьеса Кольтеса была поставлена в театре, и чтобы убивший отца, мать, полицейского, ребенка герой, в чьем имени драматург изменил всего одну букву, говорил со сцены свои странные поэтические монологи.

«Роберто Зукко» ставили много и часто крупные режиссеры, привлеченные именно неочевидностью пьесы: надо было решить, кто все-таки такой свободолюбивый убийца Зукко, характер которого ускользал, - герой беспрестанно действовал и говорил, но все равно оставался человеком без свойств.

Второй вызов, принятый Гинкасом, был вызовом современной драмы, принципиальным для режиссера, который уже лет двадцать не ставил ничего, кроме классики. Тут видно влияние студентов-режиссеров его курса в Школе-студии МХАТ, с которыми несколько лет назад Гинкас посвятил целый семестр постановкам новых пьес. С тех пор по независимым сценам Москвы растеклась «новая драма» в режиссуре гинкасовских учеников, а сам мастер, как говорят, остался впечатлен открытиями, которые принесли ему свежие и непривычные тексты. Этот сюжет явно отражен справкой о драматурге из программки к новому спектаклю Гинкаса, где есть слова: «Новая драма» ведет исток из пьес бунтующего интеллектуала Кольтеса».  Саму «новую драму» учителю как-то ставить невместно, а вот ее предтечу, «современную классику» - интересно. Но, берясь за текст, Гинкас подходит к нему явно уже с опытом жесткой и шокирующей «новой драмы»: он выбирает не ставший хрестоматийным перевод Марии Зониной из сборника 1995 года, а новый, куда более грубый и сниженный перевод екатеринбургского переводчика Натальи Санниковой. Там, где у Зониной охранники, видя побег Зукко, говорят: «А, черт, и впрямь сбежал», у Санниковой это звучит как: «Бля, ты прав. Смылся, сука». Где у Зониной брат говорит потерявшей девственность сестренке: «Ты теперь баба и всем плевать», у Санниковой: «Ты сучка, и всем похер».

Впрочем, дело не только в переводе, спектакль полон разговоров, никакого отношения к Кольтесу не имеющих (не рискну назвать их отсебятиной, поскольку они явно заданы режиссером), все периферийные сцены, особенно между зеваками, охранниками или полицейскими, превращены в развернутые клоунские интермедии с матерком, главная цель которых - все то же самое снижение.

Спектакль начинается как раз с такого препирательства клоунов-охранников (Алексей Дубровский и Сергей Лавыгин). Группа «5nizza» беспечно поет: «Я не той, хто тобі потрібен…», и один из охранников принимается переводить. «И так понятно, ты что хохол?», - раздражен второй. «Да нет, служил… в Белоруссии», - отвечает первый. И понеслось. Песен «Пятницы», кстати, в спектакле много, как видно, в них Гинкасу приглянулись ленивые регги-мотивы с их анархистско-растаманским свободолюбием. «Пятница» – это вчерашний день», - комментирует один из клоунов, поигрывая топором (так Гинкас передает привет собственной старой постановке о другом убийце – Раскольникове). «И пьеса – вчерашний день, и режиссер», - откликается второй.

Потом те же клоуны станут офицерами в полицейском участке, один наденет тюбетейку, а другой - сванку и, допрашивая подружку Зукко, они начнут говорить с закавказским и среднеазиатским акцентом, материться, обращаться друг к другу «комиссар Каттани», а потом вдруг перейдут на суржик. А еще позже они будут зеваками, мужчиной и женщиной, в самой шокирующей сцене спектакля – той, где Зукко держит под прицелом даму и ребенка, требуя машину, а клоуны со своей болтовней носятся вокруг, обсуждая, как помочь жертвам и превращая кольтесовскую  сатиру на трусливых обывателей в полное дуракаваляние.

Зрители в спектакле сидят прямо на сцене, которую Сергей Бархин открыл до самого черного дна, со всеми ее карманами и железными решетками.  Светятся лишь две надписи «The Tunnel» и дело, похоже, действительно происходит не в приличной буржуазной среде, к которой мы привыкли относить персонажей Кольтеса, а в каком-то туннеле среди бомжей и алкашей, где вместо солнца - слепящие зал фары. Мать Зукко (Виктория Верберг) – явная алкоголичка с чинариком, прилипшим к нижней губе и трясущимися руками в грязных митенках. Она, сидя на железной кровати, то талдычит одно и то же, то впадает в истерику, ничуть не слушая, что ей говорит сын. Кажется, он убивает ее просто, чтоб замолчала. Семья влюбленной в Зукко Девчонки – тоже из какой-то совсем голой бедноты, тут матери, описанной автором, нет и в помине, а отец (Андрей Бронников) лишился всех слов и лишь сидит, лучезарно тараща в зал водянистые пьяные глазки. Только очкастая сестра (Ольга Демидова) с нелепыми косицами и в вечно расстегнутом халате тараторит, не умолкая.

Снижение идет по всем направлениям – шумно, густо, настойчиво, и героев в клоунском мире остается лишь двое: убийца Роберто Зукко (Эдуард Трухменев) и смешная угловатая Девчонка (Елена Лядова) в вязаной шапке, натянутой на глаза.

Эти двое у Гинкаса тоже не слишком похожи на наши представления о героях Кольтеса.  В попытке объяснить феномен Зукко, Гинкас следует за Раскольниковым: убийство всегда связано с болезнью. И Трухменев, несмотря на свою брутальную героическую внешность и эффектно накачанный торс, который так любят демонстрировать режиссеры, играет Зукко человеком с явными отклонениями, почти аутичного.  Он болезненно сосредоточен, почти никогда не смотрит собеседнику в глаза и, объясняя, что ему нужно, как-то шизоидно показывает все руками. Он выглядит страшновато, к тому же все время таскает за собой на цепи прикованное к ноге арестантское ядро, будто якорь, мешающий ему вылететь из туннеля в небо, о котором он так много говорит. Но в этом клоунском мире его никто не боится, даже когда Зукко сам сует под нос свой портрет на плакате «Wanted!». Рядом с больным парнем, убивающим, кажется, тех, кто мешает ему сосредоточиться, оказывается Девчонка. Но не та рано повзрослевшая оторва, что мы думали - влюбленная в Зукко и предавшая его, а потом проданная в проститутки ради того чтобы найти любимого убийцу. Нет, Гинкас выкидывает всю историю падения, и простодушная веселая девочка оказывается невинным ребенком, мечтающим о любви, но пока не ведающим ее.

Так рассказ об убийце без свойств становится историей о странном больном парне, пытавшемся вылететь из темного подземелья и почти случайно убивавшего тех, кто ему мешал. И о невинной девочке, готовой идти за убийцей куда угодно. Очень русской, в сущности, историей.



Источник: "Время новостей",07.12.2007 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.