Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

24.09.2007 | Колонка

Чем прозрачнее, тем прочнее

Искусство, представьте себе, никого никуда не ведет и ничему никого не учит

Вот читаем мы, допустим, такое: "В Германии разгорается скандал вокруг высказывания архиепископа Кельна кардинала Иоахима Майзнера. Как сообщает ВВС, в своей речи на открытии церковной выставочной галереи Майзнер назвал "дегенеративным" современное искусство, которое удаляется от Бога".

Скандал этот, понятное дело, прежде всего связан с термином "дегенеративное искусство". Почему современные немцы так чувствительны ко всему, что ассоциируется в их сознании с мрачными страницами их истории? Некоторые полагают, что со страху - перед Америкой, перед Израилем, перед сионскими мудрецами и прочей мировой закулисой. Соблазнительно - но неправильно судить обо всех исключительно по себе.

Дело в том, я думаю, что германское общество, пережившее то, что оно пережило, оказалось способным понять ясную вещь: проблема ксенофобии - это прежде всего проблема ксенофобов, проблема антисемитизма и расизма - это прежде всего проблема антисемитов и расистов. Повзрослевшее общество поняло, что от ненависти страдают в первую очередь ненавидящие, а ненавидимые - лишь во вторую очередь. Они это поняли - честь им и хвала. И у них есть будущее. Да и настоящее, кстати, тоже есть.

Выступил один "приближенный к богу" неудачно, а общество, наделенное здоровым инстинктом, нежно, но показательно отодрало его за уши.

И поделом: в приличном обществе полагается знать, где бог, а где порог. Вот даже их большой культурный чиновник высказался в том духе, что это, мол, возмутительно и что надо бы, прежде чем чушь пороть, разобраться в предмете. Вовсе не факт, что чиновник этот так уж и сам разбирается в современном искусстве, но он хотя бы усвоил, что о том, в чем ничего не понимаешь, лучше не судить. Это понимание, между прочим, дороже стоит, чем понимание тонкостей современного искусства. Это понимание называется гражданской ответственностью.

В развитой общественной системе для каждого вида человеческой деятельности "отгорожены" свои территории. Тут искусство, тут наука, тут политика, тут церковь, тут шоу-бизнес и т.д. И никто никому не мешает, и никто ни к кому не суется, и общество спокойно и взаимоуважительно делится "по интересам". И никто никого не контролирует на предмет "удаления от бога". И многие усвоили, что от имени бога судить не следует даже епископу, ибо, по словам Борхеса, литературные вкусы бога никому не известны.

У нас, где традиционно все свалено в одну кучу, вовсе не так. У нас запросто могут, громко топая сапогами и размахивая крестами и палками, ввалиться хоть в музей, хоть в галерею, хоть куда наидуховнейшие граждане и погромить божьим именем, но без божьей санкции все то, что, с их просвещенной точки зрения, плохо лежит, стоит или висит.

Подмывает спросить: где же вы все, богомольные вы наши дяденьки и тетеньки, были, когда в моей школе в году этак 62-м состоялся антирелигиозный вечер, где один мальчик из 8-го "А" довольно топорно изображал толстопузого попа, дурачащего смешливую толстую одноклассницу, наряженную собственной бабушкой, а другой - из 7-го "В" - декламировал не слишком запоминающиеся стишки про опиум для народа. Что-то я вас не видел там - таких неистовых богозащитников с крестами да хоругвями. Что-то не слишком громко возвышали вы свой гневный голос супротив богохульников и святотатцев. А впрочем, вы же там были. Ну ладно, не вы - вас тогда и в помине не было. Но зато ваши духовные предки точно там были. И сидели они там в самом первом ряду. И ржали они громче всех. И хлопали они в ладоши до полного изнеможения.

И сегодняшнее ваше погромное благочестие имеет отношение к христианству ничуть не большее, чем советская идеология - к марксизму. Вам ведь, главное, дай только что-нибудь посносить да погромить: хоть церковь, хоть выставку, хоть что.

"Дегенеративное искусство" широко известно на Западе. Но и нам тоже есть чем похвастаться в этой области. У нас есть свой сталинский "сумбур вместо музыки", свои хрущевские "пидарасы" и свое "искусство принадлежит народу".

Когда художника третируют по эстетическим мотивам, каковые невежественной властью (или невежественным обществом) воспринимаются как этические, это очень неприятно для художника-человека, но очень лестно для художника-художника. Это как раз и есть признание. После первого ареста и последовавшей после него высылки Мандельштам не без гордости сказал своей жене, что вот, мол, как в нашей стране уважают поэтов - за стихи убивают.

Всяческие давления и гонения для развития искусства чрезвычайно полезны. Гонители и давители оказывают искусству большую услугу, хотя вовсе не ту, каковая входит в их намерения.

В 70-е годы прошедшего века на фоне партийно-гебешной давиловки возникали и реализовывались самые головокружительные художественные идеи. И если бы я был только художником, а еще и не "физическим" лицом со всеми присущими физическому лицу человеческими потребностями, то я бы уверенно заявил, что не было времен счастливее, чем те годы.

Известно, что в советские годы в искусстве разбирались все. Потом на какой-то короткий срок искусство оставили в покое. Было не до него. Главным вопросом было выживание в новых условиях.

Теперь, чуть отъевшись, снова все стали разбираться в искусстве. Особенно в современном. А разобравшись в нем, невозможно справиться с искушением "разобраться" и с ним. А также с художником, с галеристом, с театральным режиссером, с литератором.

Большинство людей живут себе безо всякого современного искусства и в ус не дуют. Но если кого-то это искусство задевает, то надо все же постараться разобраться в его истории и основаниях. Иначе человек ставит сам себя в глупое положение - положение профана, к тому же и агрессивного.

Или, в лучшем случае, напоминает одну маленькую девочку, которой разрешили однажды посидеть за взрослым столом с условием, что она не будет встревать в разговоры взрослых. Долгое время она мужественно молчала. Но когда кто-то произнес в каком-то контексте слово "Достоевский", девочка по-взрослому вскинула брови и светским голосом произнесла: "Достоевский? В первый раз слышу".

Это смешно и мило, но только лишь потому, что девочке было пять лет и она не была ни епископом, ни секретарем Патриархии по связям с общественностью, ни, на худой конец, министром культуры.

Даже в самых радикальных своих проявлениях общественно опасным искусство не может быть по определению. В противном случае оно уже не искусство, а что-то другое. Войны, погромы и теракты устраивают не художники. Их устраивают, как правило, те, кто ненавидит и презирает свободу вообще и свободное искусство в частности. Искусство, представьте себе, никого никуда не ведет и ничему никого не учит. Его единственный, но чрезвычайно важный урок - это урок свободы.

Искусство не может быть разрушительным, на то оно и искусство. По-настоящему страшными могут быть только сказки и только в раннем детском возрасте. Искусство не может испугать взрослого человека. Оно испытывает общество на вшивость, гражданина на взрослость, а границы (в том числе и границы, отделяющие жизнь от искусства) на прочность. А границы - это проверено нашим общим историческим опытом - чем прозрачнее, тем прочнее.



Источник: Грани.ру, 19.09.2007 ,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.