Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

15.02.2006 | Колонка

О возможности свободы

50 лет тому назад состоялся ХХ съезд КПСС

Только что мне исполнилось девять лет. С соседом Юрой Степановым мы бегаем в резиновых сапогах по первым лужам, и это счастье. Тут он небрежно так говорит: "Слышал? Сталин-то, оказывается, предатель" - "Ты что, - говорю, - офигел совсем!" - "Да точно, - говорит он, - отец матери вчера сказал. Он что, врать, что ли, будет?"

Ну и ладно - предатель так предатель. Дико, конечно, звучит, но мы в общем-то вполне приучены к тому, что предателем, как и героем, может, когда страна прикажет, стать любой. Вон ведь только совсем недавно предателем и шпионом оказался не кто-нибудь, а лично сам товарищ Берия, который "вышел из доверия, а товарищ Маленков надавал ему пинков". А от Берии один лишь шаг до сами знаете кого. Так что чему уж тут особенно удивляться? Вот мы и не стали особенно удивляться, а предались куда более важному и интересному делу - пусканию щепок по мутному ручейку.

И что такое история, мы тогда еще не знали, уверенные в том, что история - это мечи и кольчуги в Оружейной палате. А между тем в те дни вокруг нас забурлила самая что на есть настоящая история, к которой через несколько лет подключилось и мое поколение.

Нам повезло. Наше подростковое сознание формировалось в условиях свободы, и парализующий яд прошедших десятилетий не успел просочиться в состав нашей крови. Слово "свобода" я произношу достаточно твердо и безо всяких оговорок, отлично при этом понимая, какова истинная ценность этой самой "свободы". Но дело-то как раз в том, что абсолютной свободы не бывает. Всякая свобода всегда относительна. Это, конечно же, никакая была не свобода. По крайней мере в нынешнем понимании этого слова. Но это была воля к свободе, когда робко зарождалось осознание того, что свобода возможна в принципе. А это, согласитесь, дорогого стоит.

Ну какая действительно свобода, когда расстегнуться дозволялось лишь на одну пуговицу? Все верно. Но это была именно та пуговица, которая сдавливала горло и не давала дышать.

Какая к черту свобода, когда в том же самом году танками задавили чужую, венгерскую свободу? Когда выгоняли из университетов, ссылали и сажали в лагерь тех, которые затянулись воздухом свободы слишком глубоко? Но ведь вдохнули же.

Все понятно. Понятно, что не ради нашей с вами свободы была затеяна партийно-правительственная десталинизация. Им-то была нужна никакая не свобода, а лишь "восстановление ленинских норм партийной жизни", то есть гарантии их собственной безопасности и их собственной безнаказанности. Делая поначалу довольно резкие движения и произнося немыслимые по тем временам речи, они потом страшно изумлялись, что их понимают как-то уж слишком буквально. То есть "свободу" некоторые стали понимать именно как свободу. Не поняли, что называется, шутки. Сначала был устроен в Москве беспрецедентный по вольности молодежный фестиваль, потом пришлось долго бороться со "стилягами" и "абстракцистами". Сначала были осуждены "ошибки и перегибы" сталинской репрессивной машины, потом долго и бесплодно сражались с самиздатом.

Во все времена в нашей стране сажали и выпускали, осуждали и реабилитировали, исключали и принимали, закапывали и выкапывали одни и те же. "Да, партия допустила ряд ошибок, но она же их и исправила - какие претензии?" В хрущевскую оттепель бесприютные души расстрелянных партийцев снова принялись записывать в свою партию. А в разгар горбачевской перестройки убитых в сталинские годы литераторов стали посмертно принимать в союз советских писателей, ничуть не сомневаясь, что оказывают их памяти великую честь и восстанавливают высшую справедливость перед историей и литературой.

Довольно скоро они сами испугались того, что успели наделать и наговорить. И стали пятиться назад. Но оказалось, что совсем уж назад не получается. И уже не получится.

В те годы на сцену вышла генерация, которую позже назовут шестидесятниками, "детьми Двадцатого съезда". Это те, кто детьми прошел войну, эвакуацию и помнит победу, те, чьи отцы были репрессированы, а деды раскулачены, те, кто в соответствии с историческими решениями исторического ХХ съезда проклял плохого Сталина и горячо, хотя и ненадолго, пылко полюбил хорошего Ленина, те, кто уверовал в "социализм с человеческим лицом", а потом долго и мучительно расставался с иллюзиями. Это те, чьи этические и эстетические стратегии получили позже обобщенное название "эзоповщина", или, чуть менее вежливо, "фига в кармане". Это были наши старшие братья, восхищавшие и вместе с тем озадачивавшие нас своим романтическим походно-байдарочным прекраснодушием и святой верой в научно-технический прогресс.

А я вспоминаю это время как радостное, дурашливое, двусмысленное. Время распахнутого настежь пальто и воздуха с явно ощутимым запахом озона.

Это и понятно: ритмы социальных и гормональных процессов попадали в унисон. Мы были подростками тогда, и с проблемой нравственного и социального выбора мы столкнулись уже позже, а именно тогда, когда советские танки вошли в Прагу и со всяким "человеческим лицом" было покончено раз и навсегда. Так же, как было покончено раз и навсегда и со всеми прочими утопическими иллюзиями. Так закончились шестидесятые годы. А начались они ровно пятьдесят лет тому назад, в те самые дни, когда с соседом Юрой Степановым мы бегали в резиновых сапогах по первым лужам, и это было счастье.



Источник: "Грани.ру",14.02.2006,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.