Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.12.2018 | Колонка / Общество

Системный сбой

Мальчик провел некоторое исследование, на основе которого сделал доклад. И, казалось бы, все. Все, говорите? Да нет, не все!

19 ноября 2017 года в Бундестаге выступил российский школьник Коля Десятниченко. Школьник Коля рассказал об одной конкретной судьбе одного конкретного немецкого солдата.

Этот солдат, как выяснил мальчик, вовсе не был идейным национал-социалистом, и вовсе даже не хотел воевать, но был призван, отправлен на фронт, попал в плен, где и погиб. История вполне типичная, а интересна она именно тем, что речь в ней шла о вполне конкретном человеке. А история одного человека всегда сильнее и поучительнее, чем безличные истории народов и государств.

Мальчик провел некоторое исследование, на основе которого сделал доклад. И, казалось бы, все. Все, говорите? Да нет, не все!
«В Госдуме, — как тут же стало известно из информационных лент, — предложили Генпрокуратуре проверить гимназию, в которой учится школьник Николай Десятниченко, выступивший в бундестаге с речью о солдате верхмата. По словам депутатов, российская общественность крайне обеспокоена акцентами, расставленными в выступлении гимназиста».

Ну, и, разумеется, общественность «крайне обеспокоена акцентами». Общественности, конечно, больше делать нечего. Впрочем, эти вечно возбужденные и вечно обиженные без «общественности» — ни шагу.


Но это ладно. А что за акценты? «Акцентами» оказались пара-тройка действительно не очень ловких места в его докладе. Например, описывая свое посещение места захоронения солдат вермахта, он «увидел невинно погибших людей, среди которых многие хотели жить мирно и не желали воевать».

Готов согласиться с тем, что считать солдат захватнической армии, даже тех, кто «хотели жить мирно и не желали воевать», «невинно погибшими» не вполне правильно. Но я убежден, что это все же словесная неточность, а не признак нравственного вывиха.

Да и вообще дело не в этом. Во-первых, «был ли мальчик?» В том смысле, что этим конспирологам, жрецам и охранникам непререкаемых исторических истин не может прийти в голову, что «мальчики из Уренгоя» в принципе способны думать своей головой. Логика-то понятна. Поскольку они, взрослые дяди и тети, сами рта не раскроют без согласований и разрешений «сверху», то как они могут предположить, что мальчик… Сам! Да вы что!

Вынужден тут процитировать самого себя: «Всегда считалось, что советский человек, особенно молодой советский человек, думать своей головой не только не мог, но даже и не осмеливался. „Кто тебе это сказал?“„От кого ты это услышал?“„Кто внушил тебе эту вредную чушь?“Носителем и распространителем неканонической версии истории и современности всегда и непременно был „кто-то“. А этот „кто-то“, которого следовало „выявить“ и „разъяснить“, тоже вряд ли был самостоятелен в своих умозаключениях».

«Соответствующий запрос в Генпрокуратуру был направлен зампредом комитета Госдумы по образованию и науке Борисом Чернышовым, — читаем мы в новостях. — Депутат при этом подчеркивает, что „мы не нападаем на мальчика — просто враги государства могут это использовать“».

Враги государства! Понятно? Знакомо? Ну, и хорошо.
«Мы хотя бы поймем, — разъясняет депутат мотивы своего обращения в прокуратуру, — кто инициатор речи — учителя, родители, еще кто. С трудом верю, что мальчик сделал это сам — это просто школьник. Сейчас нужно понять следующее: это ошибка государства? Или ошибка школы? Или это системный сбой?»

Вообще-то это, разумеется, системный сбой. Кто бы что под этим ни подразумевал.

Ну, и тема, конечно.

В каждом периоде советской истории обозначались те или иные болевые точки, они же эрогенные зоны.

В годы моего детства и юности такой зоной, такой сакральной, неприкосновенной, болезненной точкой были революция и Гражданская война. А вот только что прошедшая война, как ни странно, никаким сакральным значением не наделялась. Война и война. Хорошо, что закончилась.

Я был с детства окружен бывшими фронтовиками, и от многих из них слышал примерно то же, что сказал этот мальчик, только звучало это куда жестче, не говоря уж о лексике.

Теперь такой точкой стали война 1941–1945 годов и все, что с ней связано. Войну вообще нельзя трогать. Ею можно только гордиться. А не умеешь как следует гордиться, вообще сиди и помалкивай.

Почему эта тема столь болезненна для пропагандистской картинки? Почему любое прикосновение к этой теме отзывается такой истерической реакцией?

Такое впечатление, что они сами не верят в эту победу. Такое впечатление, что они всю эту историю сами выдумали и теперь боятся, что их вранье будет разоблачено.

Они все время говорят про какие-то мифические «пересмотры результатов». «Результатов чего?» — хочется спросить. Найдется ли хоть один человек, вопреки неопровержимым, документально подтвержденным фактам утверждающий, что во Второй мировой войне победил Третий рейх? Найдется ли такой безумец, который выразит сомнение в том, что в мае 1945 года гитлеровская Германия подписала безоговорочную капитуляцию? Кто-то сомневается в том, что государства антигитлеровской коалиции, в числе которых был и Советский Союз, стали победителями в той страшной войне? Кто-то во всем этом сомневается? Я лично таких не видел и не слышал.

Да, в нормальном послевоенном мире идут споры историков относительно деталей и подробностей тех или иных эпизодов или аспектов тех, уже давних событий.

Но это в нормальном мире. В послевоенном мире, а не в том, недовоевавшем, который явлен нам в виде симулирующих припадки депутатов или телевизионных пропагандистов.

«Это наша история, — говорят нам, — и именно поэтому ей полагается гордиться!» Но ведь это все равно как гордиться красивой книжкой с непонятными буквами, не догадываясь, что книжка вовсе не для того, чтобы бесконечно любоваться ее яркой обложкой, а для того, чтобы учить буквы, слоги и слова.

У меня довольно много немецких друзей и знакомых. В основном это филологи-русисты. И в основном это примерно мои сверстники. Некоторых из них я спрашивал, почему они выбрали именно эту профессию. Почему именно русский язык и русская литература? И большинство из них отвечали почти одинаково: их отцы побывали на Восточном фронте.

Так неведомая, но постоянно произносимая родителями «Россия» для многих моих друзей приобрела загадочную и манящую привлекательность с самого детства.

Их отцы не очень-то любили рассказывать о годах войны и плена. Только самые общие сведения: где воевали, в каком году и в какие места попали в плен.

Так однажды с моей переводчицей мы выяснили, что наши с ней отцы воевали на Ленинградском фронте. С двух сторон.

Моему отцу повезло. Он был ранен только один раз, и то не тяжело, дошел до Берлина и вернулся домой уже в 46-м году.

Ее отцу тоже удивительно повезло — он, молоденький призывник, был мобилизован уже в 44-м году, отправлен под Ленинград, где почти моментально попал в плен, откуда вернулся уже в середине 50-х годов с небогатым, но устойчивым русским словарным запасом. Почему-то до самой смерти, рассказывала моя приятельница, он помнил три слова: «Давай-давай!», «Что делаешь?» и «Водки нет».

У нас, когда мы с ней вспоминали об этом, водка как раз была, и мы решили выпить за то, что и нам ведь с ней удивительно повезло. Ведь нас могло не быть. Ведь могло же случиться так, что я не написал бы ту самую книгу, которую она бы, соответственно, не перевела.

Скажите, господа охранители эрогенных зон и сакральных слов! Как вам кажется, когда мы с ней сидели и вспоминали наши семейные истории, когда мы выпивали в память о наших отцах, прошедших весь этот ад и вернувшихся домой, когда мы радовались тому, что можем просто сидеть напротив друг друга, мы «пересматривали результаты»?

Ну, я-то точно знаю, что ничего мы не пересматривали, и нечего нам было пересматривать, потому что именно это результат и есть.

Источник: inliberty. 22.11.2017,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.