Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.12.2017 | Колонка / Общество

Синонимы и омонимы

Когда произносится слово «российский», в большинстве случаев имеется в виду не обозначение конкретной страны, носящей это имя, а лишь ее образы, подернутые дымкой й фантазийной истории.

Есть в словаре современного русского языка такие довольно распространенные имена прилагательные, как «советский» и «российский».

Одно из них в силу ряда известных обстоятельств, имевших место в конце прошлого века, вроде бы уплыло за исторический горизонт, хотя и в наши дни оно время от времени актуализируется в самых различных, иногда неожиданных ситуациях и историософских контекстах.

Второе, казалось бы, относится непосредственно к нынешней реальности, но время от времени в поисках ускользающей идентичности оно удаляется в непролазный исторический бурелом, туда, где чудеса, где леший бродит, где ступа с Бабою-ягой, где князь Владимир с царем Иваном и товарищем Сталиным рядком стоят на трибуне Мавзолея и приветствуют проходящие мимо них толпы ликующих россиян.

Некоторая семантическая размытость обоих этих слов иногда чревата заметной деформацией дискуссионного поля.

Понятно, что, когда в разных контекстах, в разных разговорах и дискуссиях произносится слово «российский», в большинстве случаев имеется в виду не конкретное обозначение конкретной страны, носящей это имя, а лишь ее образ, точнее, различные ее образы, как правило, смутные и расплывчатые, подернутые дымкой плохо переваренной фантазийной истории. Особенно это заметно, когда речь идет о «российских интересах» или «российских ценностях».

С «советским» все несколько проще. Хотя бы потому, что в годы интеллектуального и гражданского становления людей моего поколения весь ворох явлений и понятий, которые маркировались как «советские», уже вполне утрамбовался, уплотнился, стал более или менее очевидным и казался уже не слишком противоречивым и сложным.

У слова «советский», как, впрочем, и у многих других слов, было немало значений. Но так или иначе все они сводились к двум.

Одно было, так сказать, объективным. Мы все были гражданами государства, которое называлось Советским Союзом. Мы учились в советских учебных заведениях и работали на советских производствах и в советских учреждениях. Мы ходили в советские магазины и покупали там советскую продукцию, если, конечно, не удавалось разжиться импортной.

От прочих названий государств слово «советский» отличалось прежде всего тем, что оно само по себе не несло в себе ни географической, ни этнической информации.
Любопытна еще и некая топонимическая нелепость, заключавшаяся в том, что в состав «советского» входило иногда и другое «советское», поменьше. В каждом советском городе были Советские улицы и Советские площади. В советской Москве существовал Советский район. А также — гостиница «Советская», напротив которой располагалась знаменитая шашлычная, по чисто топографическим обстоятельствам прозванная завсегдатаями «Антисоветской».

В бывшей Восточной Пруссии, а ныне Калининградской области, существовал и существует поныне город Советск, бывший Тильзит.

Впрочем, это не такая уж нелепость, если вспомнить про другое основное значение этого слова. Это значение субъективное. Качественное прилагательное. Можно сказать, эпитет. «Советское — значит отличное», — чеканно сообщали городу и миру многочисленные плакаты и лозунги.

Оба эти значения то сплющивались, то расслаивались в сознании, и то или иное из них проступало лишь в конкретном контексте.

«Ну, ты ведь советский парень, а ходишь как чучело. Ты ведь советский парень?» — риторически спросил в году примерно 75-м вполне добродушный милиционер, остановивший меня посреди улицы по случаю моих длинных волос и веревочной сумки через плечо и попросивший показать паспорт. «Конечно, советский! — с готовностью подтвердил я. — Вот же паспорт!» «Да я не об этом!» — сказал милиционер. «А я — об этом», — сказал я.

Что называется, поговорили. Он вернул мне паспорт и пошел дальше. Ну, и я пошел дальше. Но, кажется, мы друг друга поняли.

Примерно в те же годы мой товарищ побывал на родительском собрании в школе, где училась его дочь. Классная руководительница, у которой, в общем-то, к девочке особых претензий не было, напоследок сказала ему: «Но вот знаете, какое-то у вашей Кати бывает иногда… Не знаю, как точнее сказать… Ну, в общем, какое-то несоветское выражение лица».

Кому-то может показаться, что это определение туманно и требует разъяснений. Но человеку моего поколения и сходного с моим социального и культурного опыта оно представляется вполне понятным и вполне конкретным. Потому что я до сих пор помню «советские» выражения лиц, советские интонации речи, советскую мимику и жестикуляцию и даже советскую походку. Да и как тут забудешь, если все это через много лет после «всего этого» то там, то сям вылезает из халтурно заштукатуренных щелей нашей социальной реальности.

И все это практически невозможно описать и сформулировать. Все это является нам лишь через непосредственный чувственный и социальный опыт.

Со словом «российский» явочным путем происходит то же самое. Есть «Россия» как объективное географо-политическое понятие, к которому оценочные категории в принципе применимы быть не могут. Россия — это одно из государств современного мира. Площадь такая-то. Протяженность границ такая-то. Численность населения по результатам последней переписи такая-то. Столица такая-то. Государственное устройство такое-то. Денежная единица такая-то. Лесов, полей и рек столько-то. И более или менее — всё.

Объективно существует российский народ как арифметическая совокупность граждан разных национальных и этнических групп, разных возрастных и образовательных категорий, разных профессий и родов занятий и совершенно разных — что в данном случае самое существенное — взглядов на собственное государство и оценок его деятельности, разных мнений о его прошлом, настоящем и будущем.
Но нет, представление о «российском» как о гомогенном, нерасчленимом понятии все равно существует и напоминает о себе с некоторой, на мой вкус, избыточной настойчивостью.

Главные же коммуникативные затруднения начинаются тогда, когда оба эти слова — «советский» и «российский» — нагружаются приставками «анти-».

Слово «советский», как я уже упоминал, никогда не было ни географическим, ни этническим понятием. Поэтому решительно дистанцироваться от него было просто, хотя и небезопасно.

С «российским» разобраться сложнее. Для начала надо четко договориться о разграничении значений. А как тут договоришься, когда даже с пресловутым разделением властей ничего не получается?

В наши дни необычайно трудно выстраиваются некоторые понятийные оппозиции.

Одной из самых фатальных можно считать оппозицию «российский — антироссийский», которой необычайно широко пользуются многочисленные и разнообразные носители лоялистского дискурса. Им-то, конечно, легко. Потому что у них все просто. Потому что у них все, что не соответствует их картине мира, носит наклейку «антироссийский». Но я не про них. Я про нас.

С «советским — антисоветским» было куда проще и понятнее. Я был и остаюсь человеком безусловно антисоветских взглядов. И в этом случае внешнее и внутреннее определения вполне совпадают.

А вот когда тот или иной мой недоброжелатель или даже более или менее уважительный оппонент с легкостью квалифицирует свойственную мне систему взглядов и убеждений как «антироссийскую» или, пуще того, «русофобскую», я никак не могу с ним согласиться. Просто хотя бы потому, что под словами «российский» и, соответственно, «антироссийский» я понимаю совсем не то, что он. Хотя и знаю, что он имеет в виду.
Кое-что я действительно не люблю, это правда. И я даже, в принципе, могу более или менее коротко сформулировать то, к чему я отношусь неприязненно. В «российском» — именно так, в кавычках — я прежде всего не люблю все то, что есть в нем «советского». Такая вот моя «русофобия», если угодно.

Я понимаю, что «антироссийский» в данном случае — это всего лишь обновленный синоним «антисоветского», но привыкнуть к этому, смириться с этим пока не получается. Потому что мы тут имеем дело с терминологической ловушкой. Потому что свою «антироссийскость» я, например, не могу признать никаким образом. Даже на уровне самой примитивной логики. Как это я, мои многочисленные друзья и еще более многочисленные единомышленники можем быть антироссийскими, когда по всем показателям, включая биографические, да и просто юридические, мы являемся как раз именно что российскими? А какими же еще?
Синонимы, да. Но кое-что объясняет и такое понятие, как омонимия.

Есть лук, который едят, а есть лук, из которого стреляют. Есть коса, которую заплетают, а есть такая, которой косят траву. Есть слово «российский», которое я без малейших сомнений применяю к себе самому. Потому что да, я российский гражданин, и я российский литератор, и я житель российского города Москва. А есть какие-то «российские геополитические интересы», которые ко мне не имеют ни малейшего отношения. И это уже не разные значения одного и того же слова. Это вообще разные слова, хотя и звучащие одинаково. То есть омонимы.

Впрочем, все это едва ли понятно тем, чье воображение не способно вместить больше одного значения любого слова. И тем более это совсем непонятно тем, кто слово «омоним» склонен образовывать от очень ему понятного и ставшего почти родным слова «ОМОН».

Но они пусть пока подождут. Тут самим бы сначала разобраться.










Источник: inliberty. 10.02.2017,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.