Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.07.2017 | Колонка / Общество

Хорошее в хорошем смысле

Язык никогда не даст себя ни поработить, ни изнасиловать, сколько бы «полиций» на него не напускали. Именно он, язык, - тот самый судия, который все мысли и дела знает наперед

Наткнувшись где-то на сообщение о чьей-то очередной инициативе по созданию «лингвистической полиции», я даже не стал интересоваться, что конкретно имеется в виду, настолько заворожило меня само это словосочетание. Все правильно, в общем-то. В полицейском государстве так и должно быть. Географическая полиция, Биохимическая полиция, Философская полиция. Почему нет?


Впрочем, про эти полиции я пока еще ничего не слышал. А вот про лингвистическую - пришлось.
Уже в «первом чтении» сами собой рождаются в воображении веселые картинки из старых детских книжек или кинофильмов, где, допустим, розовощекий бодрый милиционер в белоснежной гимнастерке подходит к гражданину, гуляющему в парке со своей, допустим, невестой, браво козыряет и строго говорит: «Так, гражданин! Вы только что громко сказали: «Зря я не одел пальто». А правильно говорить «не надел пальто». Нехорошо, гражданин. Последнее предупреждение. В другой раз будем штрафовать».

Но, как говорится, шутки в сторону.

Существует устойчивая идиома «владеть языком». «Какими языками владеете?» - спрашивают в анкетах. Вот и власти разных уровней пытаются «владеть языком», предполагая, что это примерно то же самое, что, например, «владеть оружием». Или, допустим, «захватить языка». Забывается, что для того, чтобы овладеть языком, надо сначала с ним совладать. А это уже куда сложнее. Власть может владеть оружием, деньгами, ресурсами – хоть природными, хоть административными. Но вот языком? Язык, знаете ли, сам кем хочешь овладеет. И, главное, кем хочет он сам.

Легко заметить, что мы живем в условиях тотального недоверия. Недоверия к власти, к государству, к общественным институтам, к декларациям, к обещаниям, к предвыборным программам, друг к другу. И к языку. Недоверие к тому, что правда и смысл высказывания находятся в нем самом, а не где-то сбоку, порождает такие, казалось бы, паразитические, хотя и вполне сущностные словечки, как, например, «типа» или «как бы».

Моя приятельница, проницательный филолог и просто наблюдательный человек, заметила такую вещь. Многие в наши дни, употребляя различные слова, все чаще подкрепляют их формулой «в хорошем смысле». Такие конструкции, как «по-хорошему завидовать» или «отругать любя», в силу их повышенной потрепанности тоже не слишком-то ласкали слух, но были все же, как и прочие конструкции, построенные на оксюморонах, хоть чем-то мотивированы. И эти конструкции, кстати, побуждали к пародированию по принципу «по-доброму злой» или «убийца в лучшем смысле этого слова». Или, допустим, «за внешней грубоватостью скрывалось чудовищное хамство».

Но важно, что слова, которые и сами по себе имеют как будто бы вполне позитивное значение, сегодня почему-то стали требовать такого вот тавтологического уточнения.
«Новый в хорошем смысле». «Необычный в хорошем смысле». «Оригинальный в хорошем смысле». С приятельницей мы, разумеется, стали творчески развивать это любопытное наблюдение, и наперебой предлагать различные варианты. Так возникли «скромный», «добрый», «великодушный», «талантливый»… в хорошем, разумеется, смысле. Этот чреватый неисчерпаемостью ряд был закономерно завершен «хорошим в хорошем смысле». Язык находится под подозрением, да.

Я при этом считаю себя убежденным «язычником», в том смысле, что верю в язык, в его неистребимость, всемогущество и справедливость. Именно язык, а не кто-нибудь другой, умеет «шельму метить», и умеет выставлять на всеобщее обозрение и осмеяние то, как именно владеет им тот, кто думает, будто бы он им владеет.

Читаешь нечто полемическо-патриотическое с неизбежными, имманентно присущими этому типу сознания стукаческими обертонами, натыкаешься на какие-нибудь безнадежно протухшие еще в середине прошлого века конструкции вроде «падких на западные подачки горе-ученых» и сразу же понимаешь про человека всё – и дальше читать не надо, совсем не надо. Язык никогда не даст себя ни поработить, ни изнасиловать, сколько бы «полиций» на него не напускали. Именно он, язык, - тот самый судия, который все мысли и дела знает наперед.
Существует давнее представление о том, что поэту дано иногда предсказывать различные события, и что поэт – это пророк. Но поэт никакой не пророк, пророк – сам язык. А поэзия всего лишь высшая стадия его существования. И именно она предоставляет самое надежное убежище языку. Именно она возвращает словам их значения или наделяет их новыми - «по-хорошему» новыми.

У поэзии, как и у прочих искусств, великое множество различных функций, бесконечно спорящих друг с другом за первенство. Но в те времена, когда, «улица корчится безъязыкая», в те времена, когда все то, что почему-то – видимо, по инерции или по аналоги с нормальным миром – называют политикой или общественной жизнью, совсем лишается человеческого языка, а радостно переходит на рычание, на лай, на мычание, на чириканье, кряканье и хрюканье, с разной степенью правдоподобия подражающие человеческой речи, – главной функцией поэзии является не только спасение языка, но и восстановление доверия к нему.

Поэт - это тот, кто полностью доверяет языку, за что язык платит ему тем же. А поэтический акт это и есть результат взаимного доверия между языком и поэтом. И если можно чему-то научиться, или хотя бы попытаться научиться у поэзии, то скорее всего - именно этому.



Источник: inliberty. 26.09.2016,








Рекомендованные материалы



Блеск и нищета российской дипломатии

Это сущие цветочки по сравнению с прозвучавшими заявлениями о том, что Москве еще предстоит решить историческую проблему и объединить разделенный русский народ. Тот, кто произносил это, или не знал, или не смущался тем, что практически дословно цитирует Гитлера. Другой участник дискуссии вполне всерьез говорил, что России следует задуматься, какую политику проводить на территориях, которые будут присоединены в будущем.


Очередь за очередью…

Советский человек должен стоять в очереди. Потому что очередь — это самая устойчивая, самая несокрушимая модель общественного устройства. Потому что новые граждане первого в мире социалистического государства, в одночасье лишенные привычного и рутинного церковного «стояния», все равно должны были где-то «отстоять службу». Так что в феномене «очереди» можно усмотреть также и квазилитургическую составляющую.