Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

20.12.2016 | Колонка / Общество

Разные внуки

Нынешний вальяжный сталинист — это непосредственный продукт той самой свободы тех самых 90-х годов, которую он так боится и так ненавидит.

В наши дни довольно часто говорится о том, что мы живем в эпоху неосталинизма. По крайней мере этот самый неосталинизм заявляет о себе достаточно громко и уверенно. То возникнет там или сям портретик. То бюстик. То какая-нибудь топонимическая инициатива «на местах». То в каком-нибудь из изданий, проходящих по ведомству «патриотических», появятся какие-нибудь подернутые подвальной плесенью размышления «на тему».

Среди мыслителей-сталинофилов, кроме немолодых шаманов, которых иногда еще называют «писателями» и чьего художественного мастерства хватает ровно на то, чтобы по возможности красочно пересказывать собственные историософские галлюцинации или с разной степенью правдоподобия симулировать военно-патриотический транс, попадаются и совсем молодые люди, чьи не слишком искрящиеся «брызги шампанского» имеют отношение не столько к Сталину как к реальному историческому персонажу, сколько к хорошо заметному стремлению от души потроллить «либеральную общественность», недавно почти официально переименованную в «пятую колонну».

Дело, разумеется, ни в каком не в Сталине. Где они, где Сталин. Но выбран именно он.

На моей памяти «сталинизмов» было несколько.

О сталинизме при жизни Сталина говорить даже неинтересно. Это тавтология. Любая система взглядов, даже такая — это все же результат личного или группового выбора. Говорить о массовом сталинизме в годы жизни Сталина, особенно в поздние годы его жизни, как о свидетельстве всенародной любви и преданности вождю, как о его всенародной поддержке, всерьез не имеет смысла. А если кто-то и продолжает в наши дни говорить об этом всерьез, то диагностику его умственного состояния и состояния его нравственного здоровья я бы предпочел доверить специалистам более узкого профиля. В общем, неинтересно.
О сталинизме можно говорить только о таком, который был после Сталина. О Сталине после Сталина.

Мои школьные годы пришлись на так называемые годы «хрущевской оттепели», на годы официальной — бурной и, в то же самое время, весьма робкой — десталинизации.

В те годы советские люди, выросшие и воспитанные именно при Сталине, довольно легко и непринужденно приняли эту десталинизацию. Народ в массе своей был умственно дисциплинирован, поэтому любые партийные решения, даже самые для него неожиданные, принимал как должные. Потому что всегда и везде верить родной партии, даже если эта партия вдруг отреклась от самого товарища Сталина, учил сам товарищ Сталин. Когда-то это называлось диалектикой.

Сталинизм после Сталина, разумеется, существовал.

При всей официально принятой и поддержанной чаще всего молодежной, «прогрессивной» частью общества, устремленности в будущее, недавнее прошлое для многих по-прежнему служило образцом порядка, стройности и ясности.

Табуировалось имя. Табуировалась иконография. Со всех площадей были убраны огромные памятники в сапогах и шинелях. Из всех кабинетов были убраны портреты. Названия городов и улиц были заменены на что-то более подходящее к текущему моменту.

А сталинизм тем не менее был. Он был в газетных статьях и речах, направленных против «абстракционистов». Он был слышен в барских покрикиваниях самого Хрущева на описанных в тоннах мемуаров его «дружеских встречах с интеллигенцией».
Тогда не говорили: «При Сталине бы таких, как ты...». Тогда говорили: «Раньше бы таких, как ты…»

Сталинизм существовал и неплохо обходился и без самого «Сталина».

После изгнания Хрущева и очередного «возвращения к ленинским нормам партийного руководства» возникли неясные, но упорные слухи о том, что теперь они попытаются в полном или хотя бы в частичном объеме реабилитировать Сталина и осуществить реставрацию сталинизма. Но не получилось. По крайней мере в сколько-нибудь заметном масштабе.

Он лишь мелькнул в паре-тройке киноэпопей на военную тему, а в энциклопедиях и вузовских учебниках по истории КПСС стал вдруг «неоднозначной фигурой».

Но в общем-то нет, не получилось.

Во-первых, партийное начальство тех лет и само выросло и обзавелось разными чинами в поздние сталинские годы, поэтому к тому времени не успел еще выветриться и их собственный страх.

Во-вторых, слишком еще свежа была формула «культ личности и его преодоление» как одна из самых ходовых в пропагандистском обиходе недавнего времени.
Этот «культ» все же вошел в сознание масс. Но не как научно осмысленная категория, а как данность, внушенная традиционным, магическим, шаманским способом, то есть посредством многократного повторения.

Обобщенный и схематический образ сталиниста советских лет мне в общих чертах хорошо знаком. Это была неопрятная смесь из отставного вохровца с «Беломором» в зубах и малограмотной тетки из очереди в сберкассу. И паролем, и отзывом, и лозунгом, и символом веры для них было «Сталина на вас нет».

Как ни странно, низовой сталинизм после Сталина был одной из форм нон-конформизма. В 70-е годы этот причудливый нон-конформизм был явлен небольшими усатыми портретиками на лобовых стеклах грузовиков. И это было своеобразным проявлением «народного» фрондерства. Это было тоже, как это ни парадоксально, частью неофициальной субкультуры.

Нынешний сталинизм не имеет железного непреклонного выражения лица, не носит темно-зеленого френча на плечах и начальственных войлочных бурок на ногах. Он уже давно не курит папиросы «Казбек» и не просиживает ночи напролет в своем кабинете в сизом папиросном дыму. Он не попивает чай с лимоном из стакана в массивном и надежном, как советская власть, подстаканнике. Он не рубит плотный, пропахший потом воздух народного энтузиазма своей непреклонной ладонью на собраниях партхозактива и на митингах рабочих коллективов.

Нынешний сталинизм, сталинизм того поколения, которое не жило не только в сталинские, но даже и в позднесоветские годы, не имеет, разумеется, никакого отношения к предшествующим типам сталинизма.

Он вполне комфортный, гламурный и, можно сказать, коммерчески перспективный. А потому и столь популярный в определенной среде.
Нынешний вальяжный сталинист — это, как ни парадоксально, непосредственный продукт той самой свободы тех самых 90-х годов, которую он так боится и так ненавидит.

Воспроизводимую в каждом поколении мантру «без Сталина мы не выиграли бы войну» мне приходилось слышать и в юные годы. Но тогда она звучала несколько приглушенно и не слишком уверенно, потому что было не только живо, но и социально активно поколение настоящих фронтовиков, многие из которых на собственном кровавом опыте знали, как Сталин выигрывал войну, особенно в ее первые пару лет. И не менее твердо знали они, без кого Сталин не выиграл бы эту войну.
Сейчас никого фактически не осталось. А потому — все позволено. Дорога любому, самому зловредному и саморазрушительному мифу открыта. Гуляй, ребята.

Я уже писал однажды о том, что в каждом поколении живет туманное представление о «золотом веке». И что этот век не тот, что «вчера», а тот, что «позавчера».

Эти представления передаются не от отца к сыну, а скорее — от деда к внуку. Не оттуда ли пресловутые «деду за победу», а также «можем повторить»?

Европейские и американские молодежные движения конца 60-х годов были интеллектуальным и моральным бунтом против поколения родителей. Это же было и у нас. Наши родители выросли при Сталине. Они, конечно же, во всем виноваты. Сталин, его эпоха, стиль этой эпохи были не просто архаичны, старомодны, да и вообще бесчеловечны. Они были преступны.

Та интеллектуальная пустота, что образовывалась в процессе этого бунта, требовала восполнения. Потому что любая современность неизбежно ищет нравственной и стилистической опоры в истории. Если эпоха отцов нами отвергается, значит обратимся к «дедам».

Так поэты и художники моего поколения и моего круга, темпераментно отвергая авторитетную эстетику поколения своих родителей, заражались эстетикой и поэтикой дедушек и бабушек, то есть Серебряным веком и двадцатыми годами.

Так мы очень любили общаться со старорежимными московскими старушками «из бывших», жадно расспрашивая их о баснословных и бесконечно привлекательных для нас днях их молодости.

И нам казалось тогда, что мы «можем повторить» — повторить русский авангард, повторить «бродячую собаку», повторить все, что так завораживало нас.

В каком-то нашем возрасте «отцы» становятся вдруг чудовищно старомодными. А модными начинают восприниматься как раз дедушки и бабушки
И в поисках этой моды, в поисках того, с чем и с кем ты испытываешь стремление отождествиться, разные люди ищут разное.

Одни просят: «Вспомни, дед, как ты студентом бегал на спектакли Мейерхольда». «Расскажи, бабушка, как ты училась в Институте благородных девиц. Как за тобой ухаживал Игорь Северянин». Интересно же! Настоящая жизнь! Не то, что родители — советские приспособленцы, конформисты и дидактичные зануды.

Другие просят: «Расскажи, бабушка, как ты участвовала в раскулачивании». «Вспомни, дедушка, как ты в первый раз расстрелял врага народа». Интересно же! Настоящая жизнь! Не то, что родители со своими диссидентскими разговорами, байдарками и мандельштамами.

Дети какого-нибудь сталинского наркома, того, например, который обнимался с Риббентропом и ручкался с фюрером, того, чьим именем был назван не только один из самых позорных исторических документов прошедшего века, но и всемирно известный коктейль, вряд ли могли быть сталинистами, по крайней мере публичными.

А вот внук — пожалуйста! Спасибо, короче, деду! Можем повторить, если что ...


 

Источник: inliberty. 27.06.2016,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.