Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

18.05.2015 | Общество

После бала

О поколении, для которого «деды-победители» были просто отцами

Страсти все не утихают. Оно и понятно: тема и правда болезненная. Она, эта тема, — тема «гибридная», как и все прочее теперь: гибридная война, гибридный мир, гибридная история, гибридная память. И все, как всегда, свалено в одну кучу — совершенно искренние и действительно возвышенные чувства самых разных людей, привыкших понимать это событие как исключительно семейное дело, и разухабистый «пир победителей», победителей непонятно кого и чего.
К сентиментальности я отношусь неплохо. Более того, я и сам вполне сентиментален. Сентиментальность, если она не сопровождается надрывной крикливостью и ударяющим в нос дурновкусием, несет в себе катарсический потенциал. А мелодрама — это вовсе не низкий жанр, это младшая сестра трагедии, в счастливых случаях поднимающаяся до ее подлинного и очистительного, а не ложного, симулируемого пафоса.

То, что власть всегда использует частные человеческие чувства и светлые человеческие порывы, человеческий энтузиазм и жертвенность в своих исключительно шкурных и неблагородных, мягко говоря, целях, давно известно. Это, можно сказать, общее место.

Я в данном случае о другом. О тех самых «дедах», которым «спасибо за победу».

Это сейчас они «деды», а для кого-то и «прадеды». Это сейчас их стало удручающе мало. И вполне понятно, что по мере их убывания и — чего уж там — постепенного исчезновения эти вполне реальные — живые или ушедшие — люди превращаются в общественном и индивидуальном сознании в черно-белые картинки, покрытые густым, приторным и не очень прозрачным лаком. Это неизбежно, как неизбежно отчуждение реальной и не всегда аппетитной истории в удобный для употребления миф.

Я уже говорил, и не один раз, о том, что люди моего поколения, для которых «деды» были «отцами», «дядями» и «тетями», видят это все не вполне так же, как это видят те, кто помоложе.

Я рос среди фронтовиков, они были повсюду. И никакого специального отношения к ним не было. Что было вполне естественно: они всего лишь принадлежали к тому поколению, на голову которого упала война. Так уж случилось.

Они были совершенно разные — умные и глупые, добрые и жестокие, благородные и подлые, щедрые и жадные, красивые и уродливые.
Вокруг меня было очень много инвалидов — это воспринималось как часть нормального и привычного антропологического ландшафта. Вокруг меня было очень много тяжелых и иногда очень шумных и скандальных алкоголиков.

Я в изрядных количествах видел в электричках и на рынках так называемых «самоваров», грохотавших на своих маленьких платформах-подставках с подшипниковыми колесиками. Такими же точно колесиками гремели по тротуарам самодельные мальчишеские самокаты.

Я слышал вокруг себя много разговоров и рассказов про военный быт. Мне, выросшему на книжках про героев вообще и про пионеров-героев в частности, он казался предательски непривлекательным.

Фронтовики клубились около пивных точек. Они ругались, обнимались, пели хриплыми голосами. Я слышал, как один из них рассказывал другому о том, как он был в плену. «У немцев там был порядок знаешь какой? — с непонятным мне почтением говорил он. — Не то что у нас. Там не посачкуешь. Там тебе быстро…»

Я слышал, как подвыпившие фронтовики вслух костерили «сук-особистов». А ведь это было небезопасно тогда.

Я помню учителя физики Николая Кузьмича, про которого говорили, что он «контуженный». Значение этого слова стало окончательно понятным для меня в тот момент, когда он за мое плохое поведение запустил в меня тяжелой стеклянной чернильницей, но, к счастью, не попал. Помню, как притих класс — и я вместе с ним. Помню, как по задней стене класса разлилось огромное чернильное пятно. Помню.

Я много слышал в те дни про «Ташкентский фронт». Для носителей концепции «Ташкентского фронта» было тогда, в начале 50-х годов, время самое благоприятное.

Тогда же я в первый и в последний раз увидел дерущимся своего отца, человека крайне невоинственного и к тому же некрупного. Услышав в очереди в билетную кассу от пьяноватого мужика что-то про «Ташкентский фронт» и про то, что «я за вас, гадов, кровь проливал», отец немедленно двинул мужику по уху. Тот среагировал неожиданно. Он почесал ухо и совершенно миролюбиво поинтересовался: «Воевал, что ли?» «Да уж воевал, — ответил отец. — Ленинградский фронт. Слышал про такой?» «Ну, слышал, — с некоторой даже обидой в голосе сказал мужик. — Чего ж сразу драться. Пойдем лучше выпьем. У меня есть». От приглашения отец твердо уклонился. Расстались не сказать чтобы друзьями, но мирно. Я потом спрашивал у отца, что это за такой «Ташкентский фронт». Он ответил как-то невнятно, сказав всего лишь «Да дурак просто», но я почему-то понял.
Да и вообще в то время постоянно, как пароль и отзыв, звучал мотив «ты где воевал?» Вот и к моему дяде, маминому брату, носившему в те годы форму полковника танковых войск, подсел как-то в электричке мужичок в телогрейке и сказал: «Я тоже танкист. А ты, полковник, где воевал-то?» «Нигде», — честно ответил дядя. «А! В тылу, значит, сидел?» — «В тылу». — «А где же?» Тема «Ташкента» в этот раз, слава богу, не прозвучала. «В Челябинске», — ответил дядя. «А чо ты там делал-то?» — не унимался бывший танкист. «Да я там танки конструировал». — «Танки? Ну тогда ладно». Дядя Вова действительно был автором какого-то важного двигателя.

У некоторых наших ребят, которые были постарше меня лет на пять и больше, отцы погибли на фронте. Это была для них не то чтобы гордость, но это как-то прибавляло к ним уважения, что ли...

Когда я в 54-м году пошел в первый класс, мальчики, конечно, на первой же переменке стали знакомиться друг с другом и рассказывать что-нибудь о своих братьях, сестрах, родителях.

Оказалось, что отцов нет у двоих.

Первый из них (почему-то я запомнил, что его звали Боря Кузнецов) сказал, что его отец умер в прошлом году. Когда кто-то из нас осторожно спросил, отчего же он умер, Боря безмятежно сообщил, что он в Пасху объелся крутыми крашеными яйцами. Ну и помер.

Второй же — причем довольно бодрым голосом — сообщил, что его отец погиб на фронте. Мы все уважительно помолчали.

Когда я в тот же самый вечер рассказал дома, что у одного моего одноклассника отец погиб на фронте, я не мог понять, что взрослые нашли в этом смешного. Хороший смех! Человек погиб на фронте! Ни фига себе!

А живые фронтовики, повторяю, были совсем разные: интеллигенты и хамы, жулики и милиционеры, военные и гражданские, увечные и целые-невредимые, трусы и герои — всякие.

Поэтому у меня, человека своего поколения, нет и не может быть какого-то специального, какого-то особенного отношения к «дедам». Да, на их поколение упал этот страшный груз. Да, их поколение справилось с этим грузом. И именно потому, что оно справилось и устояло, появилось на свет и следующее поколение, то есть мое. И именно поэтому моя благодарность за это рукотворное чудо столь глубинна, столь интимна, столь естественна и столь, если угодно, обыденна, что она не требует никаких доказательств и никаких отдельных формулировок.

Поэтому мне ни за что не пришло бы в голову выражать эту свою благодарность посредством огромных букв на заднем окошке автомобиля.

Да и автомобиля у меня нет.

Источник: Colta, 12 мая 2015,








Рекомендованные материалы



Режим дна…

Я когда-то понял и сформулировал для себя, что из всех типов художественных или литературных деятелей наименьшее мое доверие вызывают два, в каком-то смысле противоположные друг другу. Первые — это те, кто утверждает, будто бы они, условно говоря, пишут (рисуют, лепят, сооружают, играют, поют, снимают) исключительно «для себя». Вторые это те, которые — «для всех».


Блеск и нищета российской дипломатии

Это сущие цветочки по сравнению с прозвучавшими заявлениями о том, что Москве еще предстоит решить историческую проблему и объединить разделенный русский народ. Тот, кто произносил это, или не знал, или не смущался тем, что практически дословно цитирует Гитлера. Другой участник дискуссии вполне всерьез говорил, что России следует задуматься, какую политику проводить на территориях, которые будут присоединены в будущем.