Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.03.2015 | Колонка / Общество

Пожарный случай

Мне вспомнился давний застольный разговор

В наши, скажем так, удивительные дни многие из нас почти разучились поражаться или ужасаться, узнав об очередных новостях. Потому что каждая новая весть плотным снежным комом сваливается на голову и мы, как можем, увертываемся от нее, не успев толком осознать предыдущую. И это, конечно, плохо - это тревожный признак эмоционального оцепенения, блокирующего волю к сопротивлению. Собственно, именно этого от нас и хотят.

Но некоторые события воспринимаются почти лично. Примерно так я воспринял известие о пожаре в ИНИОНе. Потому что этот пожар можно назвать гуманитарной катастрофой в самом буквальном смысле. Потому что многие годы - особенно советские годы - ИНИОН был средоточием вольной - насколько это было вообще возможно - гуманитарной жизни, он был одним из самых надежных паролей, позволявших распознавать друг друга в плотном советском тумане.

Узнав о пожаре, я, разумеется, ужаснулся. Ужаснулся даже на общем фоне всего прочего, происходящего вокруг. Эта история поразила меня какой-то особой многозначительной мрачностью исторических ассоциаций.

И я написал в своем фейсбуке: "Горящие книги - это самый, пожалуй, мрачный символ в истории мировой цивилизации".

Последовали, как водится, комментарии. Один из первых был такой: "Горящие люди хуже!!!"

"Люди - это уже не символ", - ответил я.
И стал размышлять о другой гуманитарной катастрофе, той, о которой я думаю в последнее время постоянно: о неумении или, что еще хуже, нежелании ясно различать символическое и реальное, человеческое, живое.

Такое неумение иногда принимает вполне безобидные или анекдотические формы. Например, такие.

Мой приятель рассказывал, как однажды в юные годы завел он где-то на юге знакомство с барышней, очень быстро перешедшее в знакомство очень даже близкое. Барышня, тяготевшая к речевой витиеватости и даже к некоторому наукообразию, в минуту близости назвала причинный орган своего партнера "фаллическим символом". Он потом обиженно ворчал: "Чего это вдруг символ? Ничего не символ. А вполне себе даже..."

Но это же самое неумение (или нежелание) приводит и к самым тяжелым последствиям вплоть до кровавых преступлений, вплоть до братоубийственных войн. Что мы в последнее время наблюдаем все чаще и чаще.
Мне вспомнился давний застольный разговор. Кто-то вдруг взял и спросил: "А вот представьте себе пожар в доме. А в этом доме живет одинокая девяностолетняя старушка. И в этом же доме находится, например, картина Леонардо. Или Рембрандта, неважно. В какой последовательности станете вы... Ну, в общем, понятно".

И с разных концов стола стало доноситься:

- Вопрос дикий и к тому же не без подлости. Он подлый и сам по себе, но дополнительная его подлость в том, что ты "поселил" в горящем доме не детей, допустим, а именно старушку, которой осталось жить недолго. Конечно же, я сначала выведу человека, а не картину.

- Но ведь человеческая жизнь, тем более жизнь старого человека, все равно недолга, а картиной люди будут восхищаться еще много лет или даже веков. Ars longa, vita brevis, помнишь?

- Картина, даже самая великая, - вещь в общем мертвая. А живой человек... Даже если он и едва живой...

- Ты, видимо, просто недостаточно любишь искусство.

- А, по-моему, ты недостаточно его любишь. И, более того, не очень-то понимаешь его назначение. А оно, кроме всего прочего, еще и в том, чтобы не задаваться подобными вопросами.

- У произведений искусства тоже есть судьбы. Как, по-твоему, должна сложиться дальнейшая судьба картины, спасенной за счет человеческой жизни?

- Искусство требует жертв, говоришь? Требует, конечно. Но только не человеческих.

Спорили долго. В том числе, конечно же, и о том, горят все-таки рукописи или не горят.
В споре - нелепом самом по себе - партия "жизни", слава богу, одержала убедительную победу над партией "искусства". Несмотря на то - а скорее всего благодаря тому, - что почти все участники спора были художниками и поэтами.

А один промолчавший все это время человек как раз не художественной профессии в конце все же произнес: "А по-моему, лучше всего - изо всех сил стараться не допускать пожара".

Источник: "Грани.ру", 2.02.2015,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.