Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

14.03.2012 | Колонка / Общество

Бог в деталях

Я в любом случае того, кто эпатирует, предпочту тому, кто его этапирует

Когда я узнал о "панк-молебне" девчонок из группы Pussy Riot, я уже было потянулся к клавиатуре, чтобы осудить эту акцию. Чтобы сказать, что негоже, на мой взгляд, внедряться со своим веселым и дерзким искусством на чужую территорию. Что свободному искусству, как и политике, не стоит без приглашения заявлять о себе и о своих притязаниях на территории церкви (мечети, пагоды, синагоги) - точно так же, как и церкви (мечети, пагоде, синагоге) нечего делать в светском пространстве (в галерее, музее, школе), если их туда не зовут. Я хотел сказать, что если кого-нибудь интересует мое частное мнение, то я не одобряю эту в целом симпатичную акцию именно с точки зрения пространства ее репрезентации.

Не успел я этого сделать. И очень этому рад. Сейчас мне было бы стыдно. Потому что мой голос неизбежно прозвучал бы в составе сводного хора под управлением г-на Чаплина.

Нельзя забывать о том, что стремящихся осудить, засудить и засадить в нашей стране несоизмеримо больше, чем желающих заступиться, оправдать и простить. О том, почему это именно так, разговор отдельный и очень нелегкий. Но это так вне всякого сомнения. А еще нельзя забывать о том, что государство во всех подобных коллизиях действует исключительно по универсальной хармсовской формуле "Давай, сразимся, чародей, ты словом, я рукой".

Никакой Бог в этой истории, разумеется, ни при чем. Там "при чем" в крайнем случае Путин, с именем которого девчонки обошлись не слишком нежно. Какой еще Бог? Вы о чем вообще? Где Бог, а где Чаплин - типовой партийный работник времен развитого социализма.

Но больше всего "при чем" удручающе внушительная часть российского населения, пребывающая в постоянном сладострастном стремлении кого-нибудь за что-нибудь наказать. Эта иррациональная страсть на то и иррациональна, что в качестве объектов охоты безошибочно выбирает вовсе не то и не тех, кто на самом деле совершает дикие преступления, причем с особым цинизмом. Нет, зачем. Потому что вульгарное воровство, жульничество и открытое попрание человеческих прав и свобод вызывают если не сочувствие, то понимание. А как же, порядок же должон быть! А как без этого. Не нами заведено, не нам и менять.

Нет, объектами этой вечно неудовлетворенной страсти чаще всего становятся люди, покусившиеся не на личное, не на конкретное, не на человеческое, а на символы, знаки, абстракции. И ничто не может вызвать такой нутряной ненависти, как все непонятное и странное. "Нет, вы мне объясните, а вот зачем?"

И не надо мне говорить, будто то, что я называю абстракцией, для многих людей никакая вовсе не абстракция. Не надо, я знаю о чем говорю. И я хорошо, а иногда и близко знаю многих из тех, для кого это не абстракция, а объект живого непосредственного переживания. Да только ни Чаплин, ни прочие ревнители казенного благочестия к настоящим верующим не имеют ровным счетом никакого отношения. И это еще мягко говоря.

Есть еще такие весьма распространенные аргументы, начинающиеся как правило, словами "а вот если бы..." "А вот если бы они в вашем лифте нассали..." "А если бы они плясали и пели на могиле ваших родителей..."

Во-первых, любое "если" надо рассматривать по мере поступления. Во-вторых, я не очень понимаю, почему вполне интеллигентные и образованные барышни должны вдруг ни с того ни с сего писать в моем лифте или веселиться на могиле моих или чьих-либо еще родителей. Уровень сознания тех, кто склонен приводить подобные аргументы, позволяет предположить, что этого с гораздо большей степенью вероятности можно ожидать как раз от них.

К эпатажному поведению, как художественному, так и повседневному, можно относиться по-разному. Кого-то это веселит. Кого-то раздражает. Кого-то возмущает. Это нормально. И меня далеко не всякий эпатаж приводит в восторг. Но я в любом случае того, кто эпатирует, предпочту тому, кто его этапирует.

Что же касается "кощунства", то это вообще вопрос тонкий, деликатный и, главное, контекстуальный. Грань между кощунством и благочестием всегда зыбка, иногда до неуловимости.

Я вот как-то сидел в кафе, где за соседним столиком расположилась весьма колоритная парочка. Это были вполне "конкретные" пацаны, бэкграунд которых легко угадывался по густой татуированности. По случаю жаркого лета они были сильно расстегнуты, и их внушительные нательные кресты ярко золотились в лучах столичного заката. Они сидели, попивали пивко, что-то тихо перетирали. В ответ на какую-то не расслышанную мною реплику одного из них другой принялся хохотать так, как будто этому смеху его обучили когда-то в лагерной самодеятельности, где он играл роль, допустим, Мефистофеля. "Ну, ты, Валер, даешь", - сквозь демонический хохот выдавливал из себя хохочущий. Затем вдруг резко посерьезнел, лицо его сделалось строгим и даже отчасти угрожающим. И он сказал: "Все-таки ты, Валер, можешь опошлить даже самую святую х..ню! Ты, Валер, бога не трогай! Я ведь верующий, Валер, не забывай, Я ведь, Валер, могу и..." Он не закончил, но было понятно и так.



Источник: "Грани.ру", 13.03.2012 ,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.