Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

18.01.2010 | Жизнь / Колонка

Работа над ошибками

Мне показалось, что в целом получилось неплохо – грустновато, но достаточно легко и непринужденно

По-настоящему заблуждается не тот, кто заблуждается, а тот, кто упорствует в собственных заблуждениях. По-настоящему ошибается не тот, кто ошибается, а тот, кто не исправляет ошибок.

Автор не из таких. И он намерен это доказать. Прямо здесь и сейчас.

Дело вот какое. Перед самым новым годом я сочинил и опубликовал новогоднюю колонку. Ну, такую, как принято в таких случаях – с итогами прошедшего года и с пожеланиями на грядущий. А закончил я маленьким физиологическим очерком из жизни своих соотечественников, вернее – соотечественниц.

Мне показалось, что в целом получилось неплохо – грустновато, но достаточно легко и непринужденно.

Но зря мне так показалось.

Как это обычно и бывает, последовали отклики и комментарии. Некоторые были вполне поощрительными и ободряющими, другие же критическими, а иногда и острокритическими. Одни упрекали автора в социальном пессимизме, в очернении действительности и в нежелании делить с Родиной все ее радости и горести. Другие – их было больше – в похабстве и непотребстве. "Наверно, не с Родиной, - нараспев произнес один критик, - он делил тяжесть потерь в лихие девяностые, когда крестами покрылась земля наша, как во времена кровавых битв, когда миллионы легли в землю сырую".

Прочитав эту болью неподдельной исполненную и инверсиями выразительнейшими украшенную филиппику, автор задумался глубоко и едва не зарыдал от преступной бесчувственности своей.

А критик меж тем продолжал (правописание подлинника сохраняю): "А что он видит сейчас? Три пьяных бабы для него образ земли нашей, только так и ни как иначе видит он народ наш. Серой пьяной массой, которая "нажрется" в усласть и запоет, загорланит во всю силу, демонстрируя нам и всему "цивилизованному миру" суть свою. Так, господин Рубинштейн, вы нынешнюю Россию видите?" И чуть позже: "А что же "Гимн Любви"? Неужели, писаки российские так оскудели, что за "Гимн любви" похабщину выдавать только умеют?"

"Неужели и правда так и только так вижу я народ наш, - пригорюнился я, - неужели и правда "в усласть"?

Была там и другая критика – чуть менее жесткая, но не менее справедливая и, главное, предельно назидательная. Такая, например: "Не надо приводить в пример развратных пошлых пьяных теток и называть все это гимном любви. Если говорить о ЛЮБВИ, то это прежде всего высокое, прекрасное ЧУВСТВО. Прежде всего!" С этим не поспоришь. А с этим и подавно: "Писатель должен быть ответственен за то, что он пишет. Он должен отдавать себе отчет в том, что это накладывает отпечаток на сознание читателей, в числе которых могут быть еще несформировавшиеся личности". Я и вообще-то обожаю конструкции, начинающиеся словами "писатель должен". Но эта показалась мне если не вершиной, то по крайней мере предгорьем истины с большой буквы.

В общем, в результате в моих собственных глазах сложился весьма неприглядный образ автора, соединивший в себе циничный антипатриотизм и глубокую моральную испорченность.

А уж когда я прочитал о том, что "подобные Рубинштейну авторы не прислушиваются к замечаниям и упорствуют в своем невежестве, ослепленные гордыней", я чуть не завопил: "Как это не прислушиваются к замечаниям! Как это упорствуют!"

И тут же уселся за работу над ошибками.

И тут же принялся сочинять новый, исправленный с учетом мудрой критики новогодний текст в надежде, что он-то не вызовет столь суровых нареканий со стороны строгой, но справедливой критической массы. Начал я так:


Остановка

(быль)

Признаюсь, друзья, не с очень хорошим настроением провожал я прошедший год. Поссорился из-за пустяка с женой, больно и обидно оцарапал кот, огорчили проникнутые скрытой русофобией заявления некоторых так называемых лидеров некоторых так называемых государств. Да и слякоть под ногами напомнила о том, что не все еще гладко у нас в коммунальной сфере.

Но то, что я увидел по дороге в супермаркет, где собрался прикупить кое-чего к своему скромному праздничному столу, зарядило меня живительной бодростью и неподдельным оптимизмом. Я увидел трех ожидающих трамвая женщин. Они были одеты скромно, но опрятно. Лица их выражали усталость, скрашенную спокойным достоинством и уверенностью в завтрашнем дне. "На таких женщинах и держится наша Россия", - подумал я.

Но не только я так подумал. Мимо шла молодая пара – юноша и девушка. Взглянув на женщин, юноша вдруг сказал: "Позвоню-ка я маме!" "Ой, Валерка, какой же ты молодец! - с готовностью подхватила девчушка, с нежностью глядя на своего рыцаря. - И мне ведь надо родителям позвонить!" И они, весело смеясь, синхронно полезли каждый в свой карман за мобильными телефонами.

Женщины между тем тихо переговаривались между собой. "А какой хороший вечер был, правда, Римма Федоровна? - говорила одна. - И подарки хорошие. Шампанское, конфеты. Не пожадничал наш Палыч в этот раз. Молодец!" "Ой, а видели, как Матвей Ароныч-то разошелся? - воскликнула другая. - И не скажешь, что скоро семьдесят". И все трое залились добродушным смехом.

Трамвай между тем все не шел и не шел.

Подошедшая к остановке группка молодых людей и девушек в надетых поверх курток красно-белых футболках с надписью "Наши" запела на мотив российского гимна:

Гордимся мы нашей могучею силой,

Которая вставит и этим, и тем.

Ты нас накорми, сохрани и помилуй,

Отлитый в граните великий тандем.

Окончив петь, ребята, чтобы согреться и скоротать ожидание, затеяли какую-то подвижную игру, стараясь не сильно шуметь и не мешать прохожим. "Есть на кого оставить страну", - подумал я со светлой грустинкой.

"А что, девочки, - вдруг сказала одна из женщин, - чем так-то стоять, может, и мы споем? Чем мы хуже?" "Да ну вас, Нина Филимоновна, неудобно. Подумают, что пьяные". "Вот глупости! - возмутилась Нина Филимоновна. - Почему же это если поют, то обязательно пьяные. У нас на Руси испокон веков так: песня хороша и в радости, и в горести. Да и пусть думают. Споем, девчонки!" И "девчонки" запели - тихо, мелодично, стройно.

Заслушавшись, я забыл обо всем. О глупой ссоре с женой, о вздорном коте, о нелегких внешнеполитических проблемах нашего государства, о недостатках в работе коммунальных служб, о неизжитой до конца коррупции на местах, о разрушающей все на своем пути оранжевой заразе, все еще грозящей нашей такими усилиями добытой стабильности.

О чем была песня, я не вспомню. Скорее всего о том, о чем и все песни – о счастье, о труде, о любви. Запомнился мне лишь припев этой песни, припев, в котором слилось все: и нежность, и надежда на лучшее, и любовь к родной стороне, и любовь к тем, кто нашу страну бережет, делает ее сильной и счастливой. "Тили-тили, - пели они, - трали-вали! Нет житья без вертикали".

В этом месте я прервался и задумался. Не получилось ли у меня опять по смыслу то же самое, что и в забракованном тексте? Ну, в смысле припева. Но нет, прочь сомнения. Это уже мнительность, по-моему. Или, что еще хуже, испорченность, которую мне и без того ставят в упрек мои мудрые критики.

Все. Надо теперь как-нибудь дотянуть этот текст до конца, изо всех сил стараясь ни разу не употребить практически неизбежного в подобном жанре слова "оливье". Тьфу ты черт! Все-таки я его употребил.

Ладно, с Новым годом опять.



Источник: "Грани.ру",03.01.10,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.