Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

14.09.2009 | Книги

Предпроза жизни

Книга Кантора архаична, как может быть архаична сказка или газетная статья; она еще не знает того, что знает литература

Художник Максим Кантор, автор прогремевшего несколько лет назад романа "Учебник рисования", выпустил новый роман — "В ту сторону". Главный герой, историк Сергей Ильич Татарников, долго и мучительно умирает от рака, терзаемый уже бесполезными операциями; за стенами больницы продолжают свое карикатурное (как и в "Учебнике") существование либералы, журналисты, банкиры, политики и проч.; единственный персонаж, достойный стать вровень с Татарниковым, — афганский узбек Ахмад, приезжающий в Москву, чтобы забрать вдову своего брата — домработницу главного героя. Татарников умирает, Ахмад с семьей брата уходит в Афганистан, страну смерти, — к этим двум уходам сводится сюжет романа.

Сила этой книги — в силе авторских чувств: презрения, негодования, ненависти; чего здесь нет, так это теплохладности. Кантор ненавидит самодовольство выигравших и презирает самообман проигравших: "обывателю хотелось глядеть на рубку леса глазами лесопромышленников; и вдруг обыватель осознал, что он не промышленник, даже не лесоруб, он всего лишь расходный материал".

Кантор хочет, чтобы щепки глядели на рубку леса исключительно своими глазами. И, видимо, это и в самом деле наинасущнейшая задача — но не для прозы.

Потому что прозой текст делается не благодаря темам (они могут быть сколь угодно политическими), сюжету (он может отсутствовать) или языку (он у Кантора уместно схематичный), а благодаря знанию о том, что каждый человек и щепка, и лесоруб, поэтому и щепки могут смотреть глазами лесорубов, и лесорубы — глазами щепок. "Ты есть тот" — это не прекраснодушная мораль в конце прозаических книг, а их исходный — рабочий — пункт, как закон тяготения для архитектуры.

В книге Кантора это знание отменено — и эта отмена тем радикальнее, что в центре книги стоит смерть, то есть всеобщий примиритель и уравнитель. Поначалу даже кажется, что в новой книге найдена верная точка для перевода социального разрыва во внутричеловеческий: говорить от имени проигравших — значит говорить от имени умирающих, мертвых, смертных, то есть от имени той смертности, что есть в каждом. Но оказывается, что у Кантора и смерть, и страдание — не общая участь, а привилегия: "от Татарникова действительно пахло бедой; вот Ройтман, синещекий Ройтман, говорит про холокост, а в воздухе пахнет шашлыком". Проза может начать с таких различий, но не может ими кончить; она не дает таким различиям застыть, потому что знает, что каждый жив ("шашлык") и каждый умрет ("беда"); что и жизнь не вина, и смерть не заслуга.

У дочки Татарникова есть ухажер, англичанин Бассингтон, который с самого начала назван "румяной оксфордширской сарделькой", то есть помещен отдельно от смертных, туда же, куда и Ройтман с шашлыком. Но когда его жестоко избивают, мы ждем, что боль хоть ненамного его приблизит к истерзанному главному герою, а значит, и к нам, к людям: "Бассингтон продолжал лежать ничком на лестничной площадке — боль от сломанного носа была такая, что ни думать, ни говорить он не мог", — ждем, но завершается описание фразой: "В полумраке лестничной клетки белел его полный зад". Фактически эта фраза выполняет ту же функцию, что и знаменитая фраза Данилы Богрова из фильма "Брат": "не брат ты мне, гнида черножопая" (с заменой эпитета на "белозадая"), — функцию деления на своих (людей) и чужих (нелюдей) даже и в унижении и боли.

Это различие между смертными людьми и какими-то иными существами, которые людей терзают, а сами, даже истерзанные, людьми не становятся, доведено до самого глубокого уровня

в центральной метафоре книги: "Россия представилась ему безмерно долгим снежным белым полем — простертая в никуда, в безбрежность, белая равнина, и в снегу замерзают люди. Они далеко друг от друга, их закопали в снег поодиночке, им не дотянуться друг до друга, не подать руки. И люди ползут друг к другу по снегу. Но им не дают, никогда не давали встретиться — гнали обратно; каждого — в свою нору, в свою ледяную могилу; им говорили, что община тормозит индивидуальное развитие личности, препятствует прогрессу; говорили, что им следует терпеть и замерзать в одиночку. И так мы стоим по грудь в снегу и терпим. И замерзаем". Полувкопанные в снег люди человечны в своем страдании и одиночестве, но безликая стая тех, кто людей "закопал" и "гонит", тех, кто ругает и разрушает общину, стая западников и либералов, с ее неспособностью страдать и умирать как люди, в точности совпадает с фольклорным представлением о нелюди.

"Татарников сказал: — Никто не победил. Ни красные, ни белые. — Кто-то победил,— сказал Бланк и подумал про Сердюкова и Губкина. — Рак победил,— сказал Татарников".

Через 100 лет увидеть, что по обе стороны общественного раскола были люди, легко. А в своем нынешнем враге разглядеть не сардельку, не раковую клетку, а человека почти невозможно — но проза и существует ради этой невозможной задачи.

Книга Кантора делит людей на тех, от кого пахнет бедой и от кого шашлыком, на гибнущих от рака и губительных, как рак,— она архаична, как может быть архаична сказка или газетная статья; она еще не знает того, что знает литература.



Источник: "Коммерсантъ - Weekend", № 35, 11.09.2009,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
05.06.2020
Книги

Геронтофилия де Сада

Французский кинорежиссер Ален Гироди, долгие годы известный только в узком кругу синефилов-интеллектуалов прославился гей-хоррором «Незнакомец у озера», а через год после показа картины в Каннах опубликовал роман «Здесь начинается ночь». Книга стала своеобразным дополнением к фильму.

Стенгазета
27.05.2020
Книги

Бога в небе не видал

На первой странице “Первого человека на земле” дети смотрят на небо. Мальчика зовут Юра. Тот самый Юра, который совершил знаменитый виток вокруг Земли 12 апреля 1961 года. Из-за правовых проблем всем известная фамилия главного героя ни разу не упоминается. К тому же, со временем становится понятно - это история не совсем о том Юрии, которого знает каждый житель нашей планеты.