Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

14.09.2009 | Книги

Предпроза жизни

Книга Кантора архаична, как может быть архаична сказка или газетная статья; она еще не знает того, что знает литература

Художник Максим Кантор, автор прогремевшего несколько лет назад романа "Учебник рисования", выпустил новый роман — "В ту сторону". Главный герой, историк Сергей Ильич Татарников, долго и мучительно умирает от рака, терзаемый уже бесполезными операциями; за стенами больницы продолжают свое карикатурное (как и в "Учебнике") существование либералы, журналисты, банкиры, политики и проч.; единственный персонаж, достойный стать вровень с Татарниковым, — афганский узбек Ахмад, приезжающий в Москву, чтобы забрать вдову своего брата — домработницу главного героя. Татарников умирает, Ахмад с семьей брата уходит в Афганистан, страну смерти, — к этим двум уходам сводится сюжет романа.

Сила этой книги — в силе авторских чувств: презрения, негодования, ненависти; чего здесь нет, так это теплохладности. Кантор ненавидит самодовольство выигравших и презирает самообман проигравших: "обывателю хотелось глядеть на рубку леса глазами лесопромышленников; и вдруг обыватель осознал, что он не промышленник, даже не лесоруб, он всего лишь расходный материал".

Кантор хочет, чтобы щепки глядели на рубку леса исключительно своими глазами. И, видимо, это и в самом деле наинасущнейшая задача — но не для прозы.

Потому что прозой текст делается не благодаря темам (они могут быть сколь угодно политическими), сюжету (он может отсутствовать) или языку (он у Кантора уместно схематичный), а благодаря знанию о том, что каждый человек и щепка, и лесоруб, поэтому и щепки могут смотреть глазами лесорубов, и лесорубы — глазами щепок. "Ты есть тот" — это не прекраснодушная мораль в конце прозаических книг, а их исходный — рабочий — пункт, как закон тяготения для архитектуры.

В книге Кантора это знание отменено — и эта отмена тем радикальнее, что в центре книги стоит смерть, то есть всеобщий примиритель и уравнитель. Поначалу даже кажется, что в новой книге найдена верная точка для перевода социального разрыва во внутричеловеческий: говорить от имени проигравших — значит говорить от имени умирающих, мертвых, смертных, то есть от имени той смертности, что есть в каждом. Но оказывается, что у Кантора и смерть, и страдание — не общая участь, а привилегия: "от Татарникова действительно пахло бедой; вот Ройтман, синещекий Ройтман, говорит про холокост, а в воздухе пахнет шашлыком". Проза может начать с таких различий, но не может ими кончить; она не дает таким различиям застыть, потому что знает, что каждый жив ("шашлык") и каждый умрет ("беда"); что и жизнь не вина, и смерть не заслуга.

У дочки Татарникова есть ухажер, англичанин Бассингтон, который с самого начала назван "румяной оксфордширской сарделькой", то есть помещен отдельно от смертных, туда же, куда и Ройтман с шашлыком. Но когда его жестоко избивают, мы ждем, что боль хоть ненамного его приблизит к истерзанному главному герою, а значит, и к нам, к людям: "Бассингтон продолжал лежать ничком на лестничной площадке — боль от сломанного носа была такая, что ни думать, ни говорить он не мог", — ждем, но завершается описание фразой: "В полумраке лестничной клетки белел его полный зад". Фактически эта фраза выполняет ту же функцию, что и знаменитая фраза Данилы Богрова из фильма "Брат": "не брат ты мне, гнида черножопая" (с заменой эпитета на "белозадая"), — функцию деления на своих (людей) и чужих (нелюдей) даже и в унижении и боли.

Это различие между смертными людьми и какими-то иными существами, которые людей терзают, а сами, даже истерзанные, людьми не становятся, доведено до самого глубокого уровня

в центральной метафоре книги: "Россия представилась ему безмерно долгим снежным белым полем — простертая в никуда, в безбрежность, белая равнина, и в снегу замерзают люди. Они далеко друг от друга, их закопали в снег поодиночке, им не дотянуться друг до друга, не подать руки. И люди ползут друг к другу по снегу. Но им не дают, никогда не давали встретиться — гнали обратно; каждого — в свою нору, в свою ледяную могилу; им говорили, что община тормозит индивидуальное развитие личности, препятствует прогрессу; говорили, что им следует терпеть и замерзать в одиночку. И так мы стоим по грудь в снегу и терпим. И замерзаем". Полувкопанные в снег люди человечны в своем страдании и одиночестве, но безликая стая тех, кто людей "закопал" и "гонит", тех, кто ругает и разрушает общину, стая западников и либералов, с ее неспособностью страдать и умирать как люди, в точности совпадает с фольклорным представлением о нелюди.

"Татарников сказал: — Никто не победил. Ни красные, ни белые. — Кто-то победил,— сказал Бланк и подумал про Сердюкова и Губкина. — Рак победил,— сказал Татарников".

Через 100 лет увидеть, что по обе стороны общественного раскола были люди, легко. А в своем нынешнем враге разглядеть не сардельку, не раковую клетку, а человека почти невозможно — но проза и существует ради этой невозможной задачи.

Книга Кантора делит людей на тех, от кого пахнет бедой и от кого шашлыком, на гибнущих от рака и губительных, как рак,— она архаична, как может быть архаична сказка или газетная статья; она еще не знает того, что знает литература.



Источник: "Коммерсантъ - Weekend", № 35, 11.09.2009,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
14.10.2019
Книги

О двух друзьях и горе

Сюжет романа почти автобиографичен. Влюбленный в горы Коньетти сам ведет уединенный образ жизни и очень походит на главного героя своей книги — Пьетро. «Восемь гор» — это его посвящение другу.

Стенгазета
26.09.2019
Книги

Смерть превращается в память, память превращается…

Книга Смит сохраняет стиль и развивает тематику первой книги – это роман-коллаж. Если «Осень» была собрана из разрозненных кусков повествования, то в основе «Зимы» лежит одна линия — семейная. И читатель сразу замечает эту поэтичность, когда открывает первую страницу книги.