Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

10.10.2005 | Колонка

Чит и нечит

Да, так как там все-таки с самым читающим народом-то?

Что-то вдруг все встрепенулись. Что-то дружно забеспокоились и, перебивая друг друга, враз заговорили о культурной катастрофе. Катастрофа же явлена нам в этот раз в виде статистических откровений: в России, оказывается, перестали читать книги. Получается так, что еще вчера все наличное народонаселение нашей родины никакими силами невозможно было оторвать от Белинского с Гоголем или на худой конец от того или иного милорда, а теперь вдруг обложки дружно захлопнулись – и все: не хотим больше, нет сил, надоел этот сон золотой, займемся бездуховным бизнесом, мелким и средним. А на досуге сыграем в компьютерную игру и позырим на реалити-шоу.

Почти все говорящие и пишущие на эту тему, безусловно болезненную для нашей логоцентристской цивилизации, ретроспектируют по поводу «самой читающей страны в мире». Формула эта по вполне объяснимой причине упаковывается в плотные иронические кавычки. Ирония, впрочем, имеет отношение скорее к клишированности агитпроповской риторики, чем к существу дела. То есть, да, мол, как это ни назови, но раньше читали много, а теперь – почти никак.

Не знаю, не уверен. Вопросов много. Что читают? Кто читает? С какой целью? Кто что вычитывает из прочитанного? Означает ли покупка книги ее непременное последующее прочтение? Кто интеллектуально состоятельнее – тот, кто прочитал одного «Идиота», или тот, кто прочитал сорок четыре «Бешеных»? Тот, кто читает по бумажке, или тот, кто на экране компьютера? И, наконец, по-прежнему ли книга является наиболее универсальным носителем вербальной стихии, а также надежным пропуском в мир нетленных ценностей?

Да, так как там все-таки с самым читающим народом-то?

Я этот народ хорошо помню. Этот народ действительно читал. Он читал в метро и на троллейбусных остановках. Он читал газету «Правда» с докладом на историческом пленуме, готовясь к сегодняшним политзанятиям. Он читал «Войну и мир» перед выпускным экзаменом. Он читал Пикуля для повышения общей культурки. Он читал Юлиана Семенова для души. Кто-то ехал с толстым журналом, кто-то со сборником юмористических рассказов. Но лица всех были одинаково мрачны. С катарсисом там было как-то так себе.

Но вообще-то по тому, кто что читал, некоторое представление о человеке составить было все-таки можно. Вот напротив тебя сидит девушка с Ахматовой. Это сигнал: есть шанс для знакомства. А эта, хоть и хорошенькая с виду, но она, шевеля губами, читает поэта Асадова. Дура, не интересно, езжай дальше. А от этого белобрысого хмыря со «Щитом и мечом» в руках надо держаться подальше. Это было ясно уже и тогда, но, когда много лет спустя я узнал, что один такой с «Щитом и мечом» вышел сначала в резиденты, а потом и в президенты, я с гордостью осознал всю глубину своей исторической прозорливости.

В квартирах граждан тоже водились книги. В 60-е годы это были в основном собрания сочинений, выглядевшие подозрительно непорочными. Это объяснимо. Люди стали переселяться из коммуналок в светлые малогабаритки и понакупали новых книжных шкафов на тонких ножках. Шкафы без книг смотрелись как-то сиротливо. А что может быть лучше коленкорового собрания сочинений Андерсена-Нексе, выполненного в теплой цветовой гамме? Семидесятые-восьмидесятые прошли под знаком так называемого книжного бума, если под таковым бумом понимать тотальный дефицит всего и книг в том числе. Книги стали вдруг престижны. И именно потому, что купить их в магазине не представлялось ни малейшей возможности. Я помню, как зашел однажды в какой-то подмосковный книжный магазин и увидел, что все его полки снизу доверху были заполнены экземплярами одной и той же брошюрки под названием «Что надо знать о книжной торговле». Книги, конечно, как-то все-таки приобретались. Только несли их почти буквально «с базара», то есть из подворотни какого-нибудь пустынного книжного магазина, где таились книжные спекулянты – культурные герои своего времени.

Люди гонялись за книгами. В общем, за всеми. Но были, конечно же, лидеры и фавориты. «Литпамятники» почему-то. Или красный том Булгакова – лучший подарок гинекологу или маникюрше. Или Мандельштам… Рассказывалась такая история. В какой-то среднеазиатский город завезли сколько-то экземпляров только что вышедшего синенького Мандельштама из «Библиотеки поэта». Все Мандельштамы достались, разумеется, местному партийному начальству. А начальство это, движимое безрассудной корыстью, взяло и распродало всех своих Мандельштамов по сильно завышенным ценам. Об этом каким-то образом узнало самое главное начальство и очень разгневалось. Призвав всю свою шоблу на ковер, главное начальство строго велело завтра же всем до единого явиться на заседание партактива с Мандельштамами в руках. Чем все это кончилось, неизвестно. Но мне хочется надеяться, что закончилось все благополучно, ибо зрелище толпы среднеазиатских партийных руководителей с синими Мандельштамами в руках стоит дорогого.

Чуть позже все Булгаковы-Мандельштамы-Ахматовы стали продаваться в валютных магазинах, что окончательно закрепило за ними статус роскоши. Люди, уже накупившие к тому времени сапог и дубленок, обратили свои взоры и к этим небольшим прямоугольникам в мягких и твердых переплетах.

Таким, в общем-то, запомнился мне самый читающий народ в мире.

А насчет того, что теперь вовсе перестали читать, то спорить с выводами статистической науки я не решаюсь. И все же выскажу робкое недоумение. Если уж совсем перестали читать, то почему мне так трудно войти в книжный магазин, чтобы меня тут же не помял самый ничего не читающий народ? Что они тут все делают? Специально, что ли, собрались, чтобы не дать мне купить какую-нибудь книжку? Все, конечно, может быть. 

 



Источник: "Ежедневный журнал", 9.09.2005,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.