Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

03.10.2006 | Архив "Итогов" / Просто так

Внуки старика Хоттабыча

Мальчики у Христа на елке

Роскошное слово "роскошь" я осознал впервые, когда смотрел кинофильм "Старик Хоттабыч". Там в сцене посещения цирка отсталый и погрязший в феодальных предрассудках, но цивилизующийся, то есть советизирующийся прямо на глазах джинн, поедая в товарных количествах эскимо,  восторженно приговаривал: "Такой роскоши не было даже при дворе Сулеймана Ибн- какого-то там". Слово "роскошь" он произносил очень убедительно, очень смачно. Впрочем, переев "роскоши", он схватил ангину, да такую, что чуть не помер. "Роскошь", что поучительно, чуть не стоила ему жизни. Я так тогда и понял, что роскошь - это чтобы не переедать лишнего. Впрочем, скорее всего так и есть.

Было это слово и до этого, но я его как-то не замечал. Для нашей, скажем, соседки Раисы Савельевны "роскошным" было буквально все: котлеты, цвет маминого маникюра, погода, глаза и волосы ее дочки - ябеды и стервы.

Это во взрослом мире роскошь есть понятие прежде всего социально-экономическое. Нечто порожденное определенной стадией товарно-денежных отношений. Нечто, ненужное, но дорогое. Про все это много чего написано, как и про знаменитый советский дефицит, превращавший в роскошь буквально все. Прямо как у Раисы Савельевны. Что касается поворота темы в постдефицитную эпоху, то с этим мы охотно отсылаем к полному корпусу анекдотов о красных пиджаках и золотых крестах с гимнастом и без него.

Представление о роскоши как особый тип вожделения возникает именно в детстве, с возрастом меняются лишь объекты вожделения. Причем меняются не слишком существенно. Усложняясь с возрастом, круг этих представлений все равно с неизбежностью восходит к сверкающему убранству новогодней елки.

Мы все - вечные "мальчики у Христа на елке", тоскливо заглядывающие в чужие окна, за которыми наверняка притаилось что-нибудь волшебное. Вечные мальчики и девочки, теперь уже навсегда лишенные водяного пистолета, жвачки, Барби,  велосипеда. Представить себе только, что когда-нибудь будешь иметь одновременно джинсы, дубленку и магнитофон, - сердце ведь может и не выдержать.

Уникальный советский опыт прививает детство на всю жизнь. Для "запертого в чулане" советского человека роскошь была еще тесно связана с "заграничностью". Фарцовщик - медиатор и законодатель - был культурным героем, сопоставимым с Прометеем. С фарцовщиком, кстати, и поступали почти так же нехорошо.

Для непосвященного универсальным каталогом заграничных соблазнов были кино и литература про западную жизнь. В пору моего детства был, скажем, такой "культовый" - как теперь говорят - писатель, как Александр Беляев - самый, может быть, неидеологизированный автор своего времени. Именно в его "Человеках-амфибиях" и "Головах профессора Доуэля" я впервые вычитал такие слова, как "вилла", "сотерн со льдом", "Лазурный берег", "оранжад". С тех пор много поезжено, пожито на виллах и попито оранжадов, а волшебные эти слова так и остались волшебными, так и не совпали с тем вполне земным, что они призваны означать. Странное наблюдается расщепление. Когда я, съездив в город Париж, пытался потом кому-нибудь что-нибудь про это рассказать и начинал со слов "Когда я был в Париже...", я ловил себя на том, что  внутри меня кто-то глумливо восклицает: "Господи! Что ты несешь? Какой тебе еще Париж?" Но ведь я же действительно был в Париже! Да, был. Но одно дело Париж, а другое  - "Париж"...

Детская тоска по заведомо недостижимому порождает особые типы сознания и поведения, наиболее знаменательными из которых являются криминальный и художественный. Впрочем, это уже совсем отдельный разговор.



Источник: "ИТоги", №29, 22.07.1997,








Рекомендованные материалы



По первое число

Там, в фильмах, собирались на маевки и читали друг другу газету «Искра». Потом какой-нибудь смышленый мальчонка свистал со своей ветки в два пальца в том смысле, что жандармы уже тут где-то рядом. Тогда «Искру» засовывали за пазуху, из-за той же пазухи извлекалась бутылка с водкой, и все начинали изображать пьяных и нестройно горланящих «Когда б я имел златые горы». В поздние советские годы — и не в кино, а в грубой реальности — все происходило ровно наоборот.


Быстро, задом наперед

Это был триптих. Это было вполне концептуалистское произведение высокого уровня, созданное задолго до всякого концептуализма. Не исключаю, кстати, что этот «арт-объект» каким-то неявным образом повлиял на мою последующую поэтику. Тем более, что ни о каком Джоне Кейдже я в те годы даже слыхом не слыхивал.