Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

21.09.2006 | Колонка

Мы и «мы»

Мое "мы" - это круг людей, объединенных совокупностью тех или иных социально-культурных конвенций

Когда-то очень давно, в середине 70-х годов, на крымском пляже ко мне подошел молодой человек и спросил, не москвич ли я. Я подтвердил его догадку. Тогда он мне сказал: "Слушай, мужик! Как же нас тут зае...ли эти ваши съезды и пленумы!" Я ответил, что меня - еще больше. "А х...ли тогда?" - не вполне логично, но убежденно сказал он. Ответить мне было нечего.

Точно так же нечего мне ответить всем тем, кто склонен разделять человечество лишь на две части - на "нас" и "вас", на "нас" и "их".

Понятно, что любой человек, если он не аутист, не может существовать без социальной идентичности, что у каждого есть свое "мы". Есть оно и у меня. Мое "мы" - это круг людей, объединенных совокупностью тех или иных социально-культурных конвенций.

"Свой" для меня это тот, кому кажется смешным то же, что и мне, и то же, что и мне, представляется прекрасным или ужасным. Чем больше у человека этих "мы", тем содержательнее его существование, тем оно сложнее, драматичнее, веселее. Можно одновременно говорить про себя "мы, врачи", "мы, любители футбола", "мы, лютеране", "мы, меломаны" и, наконец, "мы, датчане" и "мы, рыжие".

Беда, если число конвенций ограничивается одним пунктом. Это всегда чревато сектантством со всеми вытекающими последствиями. Я знал одного художника, который говорил иногда что-то вроде того, что "мы, анималисты, привыкли закусывать водку горячим борщом". Говоря это, он вовсе не шутил - смешно было всем, кроме него.

И совсем беда, когда пресловутое "мы" апеллирует к обстоятельствам, в которых персональная человеческая воля не участвует ни в малейшей степени, – к обстоятельствам "крови и почвы". Эта конвенция самая легкая, самая соблазнительная, самая архаичная и дремучая. А потому и самая заразная. А потому и самая кромешная в своей разрушительной потенции.

После каждой своей публикации в "Гранях" я обреченно заглядываю в форум. Я уже знаю, что там будет. Вообще-то там будет разное – слова дружеской поддержки, более или менее конструктивная критика формы или содержания текста, согласие-несогласие с теми или иными соображениями, примеры из собственного житейского опыта, мелкое хулиганство сетевой шпаны, малограмотные рассуждения "за жизнь", хамоватое похлопывание по плечу и всякое прочее. Но и обязательно нечто другое – вопросы. Вопросы, не только не требующие, но и не предполагающие ответов. Вопросы типа "почему вы все так не любите все русское?"

Понятно, да? Вопрос относится не ко мне лично, а к "нам всем". Ответа на этот вопрос нет и не может быть даже в том случае, если бы вопрос этот был обращен персонально ко мне. Не могу же я отвечать вопросом "а где это вы вычитали, что так уж я и не люблю?" Меня же не об этом спрашивают, не о том, люблю я или не люблю. А спрашивают меня о том, почему именно я не люблю. А уж отвечать за "всех нас" и вовсе абсурдно - как пытаться играть в шахматы с человеком, знакомым лишь с правилами игры в городки.

Я помню, как в годы перестройки я зашел выпить кофе в знаменитый буфет Дома литераторов. Взял кофе. Сижу, пью, читаю книжку. За соседним столом уютно дремал, подстелив под небритую щеку бутерброд со шпротным паштетом, какой-то неведомый мне литературный работник. В какой-то момент он приподнял голову, посмотрел на меня покрасневшими от творческих исканий глазами и обратился ко мне с "проклятым" вопросом. "Долго вы нас еще мучать-то будете?" - со слезой в голосе спросил он и, не дожидаясь реакции, снова углубился в заслуженный отдых.

А еще мне нравятся вопросы типа "до каких пор эти рубинштейны будут указывать, как нам жить в своей стране?" Подобного рода вопросы, как уже было сказано, не предполагают ответов. Гомогенность и нерасчленимость этой, с позволения сказать, картины мира не терпит даже малейшего воздействия извне – в противном случае ей грозит тотальное и непоправимое обрушение.

Но однажды на вопрос про "рубинштейнов" я все-таки ответил. Причем ответил вопросом на вопрос. Я спросил: "Вы, простите, о каких именно Рубинштейнах? О моей семье или обо всех моих однофамильцах? Входят ли в число упомянутых вами Рубинштейнов те два брата, которые основали соответственно Московскую и Петербургскую консерватории? А знаменитый психолог Сергей Леонидович Рубинштейн? А великий пианист Артур Рубинштейн? Вы о ком все-таки?" Ответ был лапидарен: "Вы прекрасно понимаете, о ком я говорю". Да понимаю я, понимаю - не маленький. Но и не задать этого вопроса я тоже не мог.

А еще по поводу "рубинштейнов" мне сразу же вспомнился старый анекдот про двух сибирских мужиков, которые долго и сосредоточенно парились в бане. В какой-то момент один из них прервал гробовое молчание и сказал: "Нехорошо это, Степан. Ох, нехорошо". "Чего нехорошо-то, Егор?" - спросил второй. "А то нехорошо, что ты к моей Наталье ходишь". – "Ну, вас, Фроловых, не поймешь! Наталья говорит, что хорошо. Ты говоришь, что нехорошо".

Анекдот этот прекрасен сам по себе. Но прекрасен он еще и тем, как единым махом он, как в узком, так и в широком смысле деконструирует угрюмую формулу "муж и жена – одна сатана". Та же история в сущности и с "рубинштейнами".

Миф с течением истории преобразуется в предание, предание - в сказку, сказка – в анекдот. Но беда, если анекдот норовит снова стать мифом, то есть истиной, не требующей доказательств. А еще пущая беда, если анекдот, возомнивший себя мифом, становится идеологическим мейнстримом общественного бытия, не говоря о сознании. А ведь именно это мы и наблюдаем все чаще и чаще – то в речах кремлевских затейников, то в глубокомысленных теледебатах, то в сетевых блогах, то на улицах маленького карельского города.

Что можно этому противопоставить кроме иронической дистанции, кроме спокойной и твердой убежденности в том, что анекдот, даже скверный, – это всего лишь анекдот. В общем-то больше нечего, но этого, поверьте, немало. Надо помнить, что тупая звериная серьезность и веселый непредвзятый взгляд на мир несовместимы. Воспользуемся хотя бы этим.



Источник: "Грани.Ру", 19.09.2006,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.