Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

04.05.2006 | Колонка

Точная рифма

Сегодняшняя мода на «советское» вполне органично связана с другой модой - на политический и эстетический консерватизм

Отмахиваться от моды, игнорировать моду глупо, нецивилизовано. «Мода - это всегда серьезно, это кристаллизация общественной актуальности», - написала в одной из своих записных книжек Лидия Яковлевна Гинзбург. Не поспоришь.

Нынешняя, принявшая характер пандемии мода на «советскость», на стилистические и даже идеологичеcкие знаки и стереотипы советского прошлого, возникла не только что. Не уверен, что слишком многие об этом помнят, но такая мода уже была.

В разгар горбачевской перестройки модные молодые люди стали нацеплять на себя, причем целыми гроздьями, пионерские, комсомольские и октябрятские значки. Значки и футболки с Лениным, Сталиным, Дзержинским, серпом и молотом. В основе той моды лежала освобождающая ироническая рефлексия. Это была в сущности эстетика соцарта, вошедшая в массовое сознание. Так новое поколение, еще не забывшее пионерских линеек и Ленинских зачетов, «смеясь, расставалось со своим прошлым». Это и правда было смешно, весело и, как ни  странно, очень нарядно. И уж в любом случае ни каким образом не воспринималось как тоска по «совку».

Нынче все, мягко говоря, иначе.

Сегодняшняя мода на «советское» вполне органично связана с другой модой - модой на политический и эстетический консерватизм, на просвещенную ксенофобию, на вальяжные рассуждения о национальных интересах, на «позитивность». Тут же и невнятная генетическая тоска по «порушенным традиционным ценностям».

Пришло время бархатной реставрации, бесшумной фундаментализации всех сфер общественной и культурной жизни. Новое время – новые песни. А где им «взять такую песню», когда своей нет. Нынешняя эпоха испытывает острейший и, надо сказать, довольно опасный дефицит позитивных идей и собственного, позитивно окрашенного «большого» стиля.

Поиск стилистических примет своего времени в прошлом – вещь не новая.  

Каждая эпоха в поисках идентичности ищет исторической рифмы. 60-е годы прошедшего века, например, рифмовались с 20-ми, с их революционной романтикой, социальным утопизмом и всяческим авангардом. Наше время с ее установкой на «стабильность» обрела в качестве стилистического прототипа 70-е годы.

И это не всегда осознано. В силу входит поколение, чье нежное детство пришлось именно на эту пору. А ко всему тому, чем ты окружен в детские годы, невозможно относиться критически. Не случайно же художники, изготовившие плакаты к празднику Победы, имевшие в виду в качестве образца высокий сталинский стиль военной и послевоенной поры, бессознательно впали в мутную корявую «задушевность», свойственную именно позднесоветской, «брежневской» эстетике.

И так во всем. Речь может идти о войне, революции, раскулачивании или Гулаге. А получаются все равно 70-е годы, как в том анекдоте, герой которого пытался сконструировать то мясорубку, то пылесос, а получался все равно автомат Калашникова.

Но ловушка, как мне кажется, в том, что стиль той эпохи был самым невнятным, самым бездарным, самым циничным и двусмысленным за всю советскую историю.

Когда я употребляю слово «советский», я имею в виду именно этот период, вернее его официальную, видимую ипостась. Период тотального цинизма. Период абсолютного вакуума, безвоздушности. Период, когда казалось, что пусть будет все, что угодно, но пусть уже будет как-нибудь по-другому. Период, этическую и эстетическую составляющие которого я бы обозначил всего лишь одним словом, словом «убожество». Период, когда уже было, в общем-то, не страшно, но как-то и не особенно смешно. Период полной атрофии каких бы то ни было социальных инстинктов.  Так что рифма подходящая – возразить нечего.



Источник: "Ведомости. Пятница", пилот №7, 09.02.06,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.