Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

10.10.2017 | Колонка / Общество

Бабушка и попугай

Историческая невменяемость — это не преступление и даже не порок. Это всего лишь род социальной болезни.

В студенческие годы у меня была недолгая подружка, за которой я тогда ухаживал. Мне нравилось бывать у нее дома. Особенно мне нравилась ее бабушка, бывшая, по ее утверждениям, выпускницей Смольного института.
Насчет Смольного у меня особой уверенности не имелось, потому что бабушка была в том возрасте, когда часто случается, что механизмы памяти немножко дребезжат, а разные времена и эпохи непринужденно меняются местами и нежно переплетаются друг с другом. Так, например, когда ее внучка, надев пальто, собралась на выход, бабушка тревожно спросила: «Ты куда собралась?» — «В кино, бабушка!» — «Не забудь взять паспорт». — «А зачем, бабушка?» — «А вдруг снова облава?»

Да, с ней такое бывало. Но в целом бабушка была — если опять же абстрагироваться от некоторых возрастных особенностей — вполне сохранной, даже веселой и кокетливой, напичканной разными историями, настолько иногда прелестными, что их достоверность не хотелось подвергать сомнению. Какая, действительно, разница: было, не было.

«Многим кажется, — говорила она, например, — что мы, смолянки, были девушками чопорными, этакими синими чулками. Ничуть не бывало. Мы были хулиганки. — В этом месте бабушка очаровательно розовела лицом. — Мы такие песенки распевали — ой-е-ей!»

«А что за песенки? Что-нибудь помнишь?» — спрашивала внучка. «Помню, конечно! Вот, например, была у нас ужасно фривольная песенка, в которой самыми приличными были такие слова: „Поручик хочет, мадам хохочет“». В этом месте бабушка заливалась смехом, как та самая неведомая мадам.

«А еще-то там что было?» — спросила Наташа. (Я забыл сказать, что внучку звали Наташей.)

«Ни, ни, ни, ни, ни!» — решительно и категорически сказала бабушка.

Так мы ничего и не добились.

«Как бы узнать слова этой песенки? — спрашивал я потом у Наташи. — Ведь интересно же!» «Бабушка не скажет», — ответила Наташа, которая знала свою бабушку намного лучше и дольше, чем я. Потом она подумала и сказала: «Ты, кстати, „Пиковую даму“ читал?» И нам обоим стало так весело от внезапной литературной реминисценции, что мы забыли и о «поручике», и о «мадам». Впрочем, как видите, я не совсем забыл. Потому что эта тайна тревожит меня и по сей день.
А однажды бабушка спросила у Наташи: «А этот юноша — он кто?» Это про меня. Наташа сказала, что мы вместе учимся, что было чистой правдой. На следующий вопрос, чем этот юноша занимается в свободное от учебы время, девушка ответила (тоже честно), что он — то есть я — пишет стихи.

Приподняв (по-смолянски?) одну бровь, бабушка протянула: «Стихи-и-и пишет? Ну что же. Все лучше, чем по подъездам водку пить». Она, конечно же, сказала «по парадным».

Бедная, бедная бабушка. Даже и не смогла она по очаровательной своей старомодности предположить, что сочинение стихов и распивание по подъездам (причем часто в компании ее же ненаглядной внучки) различных небезалкогольных напитков, включая и пресловутую водку, ни малейшим образом друг другу не противоречат и даже в известном смысле друг друга дополняют.

Почему мне вдруг вспомнилась эта стародавняя бабушка?

Не потому ли, что таинственная в своей незавершенности и в то же время самодостаточная формула про поручика, который хочет, и про мадам, которая хохочет, довольно исчерпывающе, как это и свойственно бывает поэзии вообще, описывает некоторые особенности взаимоотношений общества и власти.
И не потому ли, что на днях по совершенно другому поводу я буквально вслух произнес незабываемые бабушкины слова «Это лучше, чем водку по подъездам пить», когда прочитал о том, что после известия о кончине Фиделя Кастро множество людей понесли цветы к кубинскому посольству.

О своем отношении к усопшему Фиделю я не высказался и высказываться не собираюсь, уверенный, что для тех, кто знает меня хотя бы шапочно, совершенно очевидно, ка́к я могу относиться к трудам и дням различных бесчеловечных диктаторов. Что бы я тут мог сказать нового? Да ничего.

Я о другом. О том, что при прочих равных условиях приносить цветочки к посольствам все равно лучше, чем с искаженными ненавистью лицами нападать на людей и обливать их чернилами, зеленкой, синькой и мочой, чем обзывать людей, даже крайне тебе несимпатичных, обидными словами и насылать на их бедные головы кары небесные.

Да, иногда, а в наши дни все чаще мы сталкиваемся с проявлениями исторической тупости. Ну хорошо, будем политически корректны: не тупости — невменяемости. Так лучше?

И эти проявления, разумеется, ужасно раздражают. И они, разумеется, сильно подрывают нашу веру в общественный прогресс и во всесилие разума.

Но историческая невменяемость — это не преступление и даже не порок. Это всего лишь род социальной болезни, пусть даже и принимающей время от времени характер эпидемии. И не надо особенно возмущаться. По крайней мере до той поры, пока эта самая невменяемость не вступает в агрессивную фазу.

То есть это лучше все же, чем «водку по подъездам трескать».

Впрочем, по опыту наблюдений за ходом социальной жизни и собственного активного или пассивного участия в ней мы слишком хорошо знаем, что переход в эту самую агрессивную фазу практически неизбежен. Когда вектор задан, он редко останавливается в границах цивилизованных норм социального поведения и почти всегда выходит за рамки дискуссионного пространства.

Легко заметить, что так называемое «культурное сообщество», даже та его часть, которая худо-бедно объединена общими базовыми представлениями о хорошем и дурном, а также о прекрасном и безобразном, бессознательно, но постоянно ищет и, разумеется, находит всё новые мотивы и стимулы для разделения, для свары, для хождений стенки на стенку, чреватых иногда взаимными плевками и щипками.

Если не политика, то искусство. Если не искусство, то здоровье. Если не здоровье, то школа. Если не школа, то погода. Если не погода, то свои, а чаще чужие семейные драмы.

Кто-то, конечно, может, сам себя стесняясь и от этого слегка краснея, сказать тихим голосом что-нибудь вроде того, что в споре, мол, рождается истина. Ага, как же! Вот прямо на глазах она буквально рождается.
Никакая истина, разумеется, не только не рождается, но даже и не зачинается. А рождается, и даже не рождается, а лишь заново взбадривается хроническое взаимное раздражение, легко превращающееся в ненависть, корни которой уходят бог знает куда.

Агрессией и взаимным, не всегда формулируемым раздражением буквально забиты все отверстия и все поры общественного организма. И особенно хорошо это заметно по социальным сетям. Агрессия и страх, страх и агрессия выскакивают отовсюду, вне зависимости от того, о чем идет речь.

«Почему в России так злятся на тех, кто уехал?» — прочитал я начало чьей-то колонки не помню уже где. Дальше было, возможно, интересно и поучительно. Но я дальше читать не стал, потому что мне более или менее известен ответ. Ответ примерно такой: «А потому что в России вообще в основном злятся».
И злятся не только в России и не только на тех, кто уехал. Среди тех, кто уехал, множество таких, кто не менее темпераментно злится на тех, кто не уехал. Что свидетельствует о том, что и сами они, куда бы ни уехали, уехали не слишком-то далеко.

Или кто-то вопрошает: «Почему власть так боится?..» Неважно, чего в данном случае боится власть, — она просто боится. Именно этим объясняются многие ее телодвижения, кажущиеся немотивированно абсурдными и зловеще гротескными.

Я начал с маленького мемуара, а закончу буквально притчей. Эту старую индийскую притчу я вспоминаю всякий раз, когда с изумлением и горестью наблюдаю, как некоторые люди в пароксизме взаимного раздражения избавляются от привычных, складывавшихся многими годами признаков цивилизованности с таким же облегчением и даже наслаждением, с каким сбрасывают с ног мучительно жмущие башмаки.

Притча такая.

Один человек поймал в лесу попугая, который оказался ужасно способным. Он очень быстро научился говорить по-человечески. Он умел изображать мужские, женские и детские голоса, а также скрип телеги, мычание коровы, мяуканье кота, собачий лай, петушиный крик, рычание пантеры, шум дождя, шелест листвы, многое другое.

Но однажды, когда к его клетке незаметно подкралась лиса и схватила его за хвост, он заорал как попугай.

 

 

 

Источник: inliberty. 02.12.2016,








Рекомендованные материалы



«Мы мечтали, чтобы скорее была война»

Говорят, что такого не было еще. Что такое наблюдается впервые после окончания войны. Что выросло первое поколение, совсем не боящееся войны. Что лозунг «Лишь бы не было войны», долгое время служивший знаком народного долготерпения и, в то же время, девизом неявного низового пацифизма, уже вовсе не работает.


Полицейский реванш и его последствия

Власть воспользовалась тем, что москвичи, не удовлетворившись освобождением Голунова, попытались пройти по московским улицам, чтобы напомнить о многочисленных репрессированных по приказу властей — от Алексея Пичугина, который фактически остается заложником по делу ЮКОСа, до карельского правозащитника Юрия Дмитриева, которому упорно шьют дело по выдуманному обвинению в педофилии.