ПРОСТО ТАК КОЛОНКИ ЖИЗНЬ ИСКУССТВО РАЗГОВОРЫ PRE-PRINT СПЕЦПРОЕКТЫ СТУДИЯ ФОТОГАЛЕРЕЯ ИГРЫ

    О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ WWW.STENGAZETA.NET СЕГОДНЯ 15 ДЕКАБРЯ 2017 года

Колонка / Общество

Причуды ностальгии

Для многих Атлантидой является почивший СССР. Но не для всех, нет.

Текст: Лев Рубинштейн

Почти каждый человек в те или иные времена грезит о своей таинственной и бесконечно привлекательной Атлантиде, об утерянном рае, который по-хозяйски поселился в беспокойном воображении как недостижимый, но вожделенный образ идеального мироустройства.

Модели «правильного» миропорядка часто восходят либо к полузабытым реалиям и смутным воспоминаниям — то ли своим, то ли чужим, — блаженного детства или искрящейся всеми гормонами мятежной юности.

Для многих такой Атлантидой является почивший СССР. Но не для всех, нет.

По большому числу косвенных признаков мне все чаще кажется, что для некоторых, например для нынешнего российского президента, таким смутным идеалом государственного, общественного, культурного и бытового устройства стал даже не СССР, а еще раньше ушедшая в историческую перспективу ГДР. Что, учитывая некоторые его биографические обстоятельства, кажется вполне правдоподобным.

В советские годы ГДР была чуть ли не витриной социалистического лагеря. Считалось, что там относительно благополучно в смысле «снабжения» (помните такое слово?), что там есть колбаска и пивко, штаны и ботинки. Не так чтобы много, но есть. Во всяком случае побольше, чем у нас.

Ну, чем не идеал? Чем не образец для современной России? Декоративная многопартийность. Небогатое, но стабильное потребительское благополучие. Вездесущие, всепроникающие спецслужбы, умудрившиеся завербовать в свои агенты чуть не полстраны. Государственная строгость, без особой нужды не впадающая в свирепость. Казарменно-чиновничий Ordnung.

Сам я не успел побывать в этом чудесном государстве. И не могу сказать, что как-то об этом особенно жалею. Мне в этом смысле вполне хватало и своего.

Я лишь однажды проехал сквозь ГДР. Поездом. Это было в 1989 году, осенью, последней осенью ее бренного существования. Я ехал в ФРГ, в город Эссен, на поэтический фестиваль.

Эту дорогу я запомнил очень подробно. Помню, например, что в одном купе со мной ехала пожилая, очень симпатичная пара. Они были российские немцы, деревенские люди. Они уезжали навсегда. Поэтому все купе было заставлено огромным количеством узлов и чемоданов. Они говорили, как не хотелось им уезжать из своей деревни в Коми. Они рассказывали о депортации из своего родного Поволжья. В их рассказах совсем не было ни злости, ни обиды — «время было такое». Они говорили, что если бы не их старший сын, который уехал три года назад и успел там как-то уже устроиться, если бы не он и не его настойчивые уговоры, они бы с места не двинулись. «Нам там было хорошо, — говорили они. — Хозяйство, корова, соседи уважали». Они рассказывали, как им не хотелось продавать дом, резать теленка. Вареная телятина, кстати, которой они неустанно угощали меня всю дорогу, была очень вкусной.

В Бресте был таможенный досмотр. Стариков заставили вытащить на перрон все свои чемоданы. Я им помогал. Вернулись в купе они примерно через час. Вид у них был удрученный. Оказалось, что у старушки отобрали старую немецкую библию и крестик, доставшийся ей от ее прабабушки. «Они сказали, что это какой-то раритет. Не знаете, что это такое? Нельзя, говорят. Ну, как же так! Всю жизнь же…»

Мне показалось, что таможенникам удалось несколько смягчить их тоску по родине. Во всяком случае остаток пути они уже не говорили о том, как им жалко уезжать.

Но больше всего мне запомнились гэдээровские пограничники — с неподвижными скучными лицами, с сомкнутыми челюстями, с овчарками в намордниках. Они вошли в вагон, и в вагоне стало тихо. Они выглядели точно так же, как выглядели «немцы» в советских кинофильмах времен моего детства.

В ГДР я, повторяю, никогда не был, но слышал массу историй о судьбах людей, попытавшихся уйти на Запад.

Были там, разумеется, и диссиденты, которых время от времени сажали, после чего некоторых из них преспокойно продавали в Западную Германию. Причем самым примитивным способом — за деньги. Ничего, как говорится, личного — бизнес.

Там вполне свободно ловилось и западногерманское телевидение, ничуть не колебавшее массовую лояльность граждан. Эта лояльность казалась столь нерушимой, что до сих пор непонятно, как это так случилось, что однажды миллионы берлинцев вышли на улицы с твердым намерением разрушить постылую, хотя и казавшуюся незыблемой стену.

Одну женщину-филолога, выросшую в восточном Берлине, я спросил однажды, как они психологически справлялись с тем удивительным обстоятельством, что вот прямо здесь, за высоким бетонным забором существовал совсем другой мир, куда они не могли попасть даже в мечтах.

Она мне ответила примерно так: «Мы — в смысле наш тогдашний круг — просто решили однажды считать, что за этой стеной ничего нет. Вот просто ничего. А иначе легко было сойти с ума».

А одна немолодая переводчица из Лейпцига призналась мне, что вскоре после первой эйфории по поводу воссоединения она стала впадать в некоторую депрессию, связанную, как ни странно, с наступившим товарным изобилием. «Я не привыкла постоянно принимать решение, — сказала она, — Мне тяжело постоянно выбирать. Да, я, конечно, получила возможность ездить по миру, и это прекрасно. А вот выбирать покупки без душевного стресса я так и не научилась».

Тоже — своего рода ностальгия.

Ностальгия — это не просто сладкая тоска по прошедшему или утерянному. Это и одна из многочисленных потаенных пружин, приводящих в движение механизм нашего социального и культурного поведения.

Ностальгия чаще всего ассоциируется с детством. Родной дом, плюшевая скатерть, желтый абажур. Двор, две липы, старая скамейка с вечным ржавым гвоздем на спинке. Лапта и штандар. Мати-мати, чьи заплати. Драки и примирения. Записочки и торопливые стыдливые поцелуйчики в дальнем углу школьного двора. Кому — что.

Кто-то, кому повезло меньше, привык считать свое детство безрадостным или мало запомнившимся. И тогда объектом ностальгии на всю жизнь становятся отдельные обстоятельства или эпизоды юности. Для кого-то, допустим, армия. Для кого-то — университет. Для кого-то — и мы все одного такого знаем — отечеством навсегда стало Царское Село. Для кого-то — непыльные резидентские годы в каком-нибудь из не очень далеких и не очень беспокойных государств, государств, которых уже нет и, дай бог, никогда больше не будет.







А ЧТО ДУМАЕТЕ ВЫ?

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Current day month ye@r *



версия для печати...

Читать Лев Рубинштейн через RSS

Читать Колонка через RSS

Читать Общество через RSS

Источник: inliberty. 16.09.2016,
опубликовано у нас 5 Июня 2017 года
ДРУГИЕ СТАТЬИ РУБРИКИ:

НАЧАЛО ПИСЬМА КОМАНДА АВТОРЫ О ПРОЕКТЕ
ПОИСК:      
Сайт делали aanabar и dinadina, при участии OSTENGRUPPE
Техническое сопровождение проекта — Lobov.pro
Все защищены (с) 2005 года и по настоящее время, а перепечатывать можно только с позволения авторов!
Рейтинг@Mail.ru