Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

18.10.2012 | Колонка / Общество

Скованные одной нитью

Уже стало трудно вообразить, что в принципе возможно что-либо бездарнее и подлее, чем то, что происходит в наши дни

Ну, что в истории, даже и на том ее достаточно коротком отрезке, который умещается в одну - мою, например, - жизнь, все со всем рифмуется, замечено многими, в том числе и нами. И при этом неоднократно. И про трагедии, повторенные в виде фарса и прочих театрально-цирковых жанров, тоже много было сказано и говорится по сей день.

Но по-настоящему понятно это лишь тем, кто счастливым образом избавлен от массовой, увы, болезни под названием "амнезия". А таких, увы, гораздо меньше, чем хотелось бы.

В стране, упорно отгораживающейся от потока истории, история как дисциплина вроде как никому особо не нужна, а если и нужна, то лишь такая, какая нравится текущему начальству. Но это не история, это что-то другое. Замечательный мыслитель Михаил Леонович Гаспаров заметил как-то, что советский учебник истории написан так, как будто Швабрин написал его для Пугачева. Очень точно, по-моему.

Но мы сейчас о другом.

О том, например, что новым нашим геббельсятам, видимо, кажется, что они выдумывают что-то исключительно новое и небывалое. Эксклюзивно креативное, как они любят выражаться. А еще им кажется, что историю не знают и не хотят знать не только они, но и все прочие. Им, видимо, никто не рассказал о том, что они точь-в-точь повторяют ритуальную практику советской пропагандистской машины. Они, видимо, ничего не слышали о "разоблачительных" статьях и фельетонах с характерными названиями типа "Окололитературный трутень", "Плесень", "Тунеядцы карабкаются на Парнас", "Перевертыши" и прочих "Не выйдет, господа!" или "Сорняки на нашем поле". А уж "Сумбур вместо музыки" и вовсе прочно вошел в историю отечественной и мировой культуры.

Подобного рода произведения и их заголовки уже к 70-м годам стали объектами безудержного пародирования. Но не всегда и не всем это было смешно: такие высокохудожественные газетные доносы часто служили торжественной увертюрой или, правильнее сказать, артподготовкой к судам, посадкам, ссылкам, изгнаниям из страны и другим госмероприятиям, способным существенно испортить человеку жизнь.

Но как ни изощрялись ископаемые мамонтовы всех поколений в своих неустанных трудах во славу чего-нибудь велико-могуче-непобедимо-коммунистически-вертикально-суверенно-самобытно-духовно-православно-нефтегазового, как ни жгли они своим пламенным глаголом уралвагонзаводские сердца, рвущиеся куда-нибудь подъехать и с кем-нибудь по-рабочему разобраться, как ни покрывали они несмываемым позором тунеядцев, прихвостней, наймитов, стиляг и абстракционистов, получалось все время так, что многие из их "героев" становились в результате - и не без их усилий - именно что героями, гордостью страны и человечества. А вот их имена, увы, настолько безнадежно затерялись и впредь будут теряться в пыльных складках истории, что хоть рой для них общую братскую могилу со скорбной надписью "Неизвестному палачу от благодарного потомства".

Мне сейчас почему-то кажется, что те, давние, по сравнению с нынешними, которые совсем как-то уже обленились, были как-то профессиональнее, что ли. Ну, конечно, если слово "профессионализм" вообще подходит для такого ремесла. Может быть, играет свою роль патина времени, делающая любой, даже самый гадкий объект по-своему привлекательным. А может быть, дело в том, что нынешние действуют в принципиально новой информационной ситуации, где их вранье выглядит как-то уже окончательно нелепо. И это при том, что в отличие от тех, в чьем распоряжении были только машинка, копирка и направляющая роль коммунистической партии, у этих все технические достижения современного мира, мечтающего о развале великой России, под рукой. Все подслушивалки, подсматривалки да фотошопы. Все гуглы-шмуглы и твитеры-шмитеры. Казалось бы - твори, выдумывай, пробуй. Так нет же - получается все время все тот же автомат Калашникова. Только к тому же еще и без курка. А может быть, мне просто уже стало трудно вообразить, что в принципе возможно что-либо бездарнее и подлее, чем то, что происходит в наши дни.

Впрочем, нет. В жизни всегда есть место подвигу. И теперь, и прежде.

Прослышав о том, что Сергей Удальцов собрался, оказывается, незаконно захватить власть на отдельно взятой колокольне, отторгнуть ее от суверенно-вертикального государства, установить на ней кровавую диктатуру под внешним американско-грузинским управлением и заняться выкачиванием нефти из недр Кремлевского холма, я вспомнил совсем другую историю, вполне с этой рифмующуюся. Но пожалуй что и покруче. Удальцов-то все-таки всего лишь задумал злодеяние. И совершил бы, конечно, его, если бы не доблестное НТВ, бдительно стоящее на защите путинских рубежей. А та история - про преступление уже совершенное.

У меня был когда-то старший знакомый, который, как мне было известно, успел посидеть при Сталине. Об этом периоде своей жизни он, как и многие лагерники, не очень любил вспоминать. Но однажды он рассказал мне, за что, собственно, он сел.

А рассказал он мне об этом в тот момент, когда мы с ним, гуляя по Москве, шли по Крымскому мосту. Прервав разговор, он вдруг спросил: "А знаете ли вы, что моста, по которому мы идем, давно уже нет? Он был взорван. Мной". "Как это?" - не понял я. "А вот так", - сказал он. И рассказал.

Арестовали его, совсем тогда молодого человека, студента МГУ, представьте себе, за то, что, будучи членами террористической организации, состоявшей из семнадцати человек, ни об одном из которых он никогда даже и не слышал, он и его сообщники (внимание!) взорвали Крымский мост. Поняли, нет? Не собирались, не пытались, а именно взорвали.

Когда он услышал формулировку обвинения, его это настолько огорошило, что он, невзирая на не очень обнадеживающую обстановку, стал гомерически хохотать. Следователь, человек со стертой, как и полагается, наружностью и пустынным взглядом, довольно хладнокровно пережидал хохот подследственного. А пока он старательно прошивал какие-то бумажки толстой портняжной иглой. Но нервное веселье моего знакомого, усугубленное юношеским легкомыслием и слишком уж сюрреалистическим даже для того времени обвинением, настолько обуяло его, что он счел возможным поинтересоваться: "Белыми нитками шьете, гражданин следователь?" На что тот, надо отдать ему должное, среагировал быстро, спокойно и не без некоторого даже остроумия. Он посмотрел на него, слегка улыбнулся и коротко произнес: "Суровыми, молодой человек, суровыми".

Минутное проявление чего-то живого и человеческого в этой безликой машине слегка взбодрило моего знакомого. Но ненадолго: суровость белых государственных нитей из легкомысленного каламбура очень быстро превратилась в реальность. И он отправился в лагерь. К счастью ненадолго: это было уже в году примерно пятьдесят втором, совсем незадолго до того, как спасительно для страны, для мира и для него лично прервалось дыхание Чейн-Стокса.



Источник: "Грани.ру", 08.10.2012,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.